Фандом: Гарри Поттер. Когда ты влюбляешься впервые, всегда кажется, что это раз и навсегда. Но бывает и так, что человек просто не тот, кто нужен.
Добавить в моё избранное
28 мин, 9 сек 16356
Вокруг целое море листьев: желтые, лимонные, багряные, тронутые первыми заморозками и те, у которых порыжели края. Целая палитра цветов раскинулась вокруг Беллы, красивая — глаз не отвести. Целая вселенная, заключенная под сводами Запретного леса. И в этой вселенной Белла — затерявшаяся песчинка среди множества звезд.
В груди до сих пор колет, словно и не прошло суток с того разговора, словно это не ей отец адресовал те слова. «Да, верно, это не мне, кому-то другому», — кивает она своим мыслям, шагая по усыпанной листвой тропинке. Разве мог ее пусть и строгий, но заботливый отец так поступить с ней? Нет, не мог. Ведь она его любимица, надежда и опора. «Такая же опора, как была Меда?» — ехидничает внутренний голос, а Белла чувствует, как утихнувшая ярость вновь разгорается внутри с удвоенной силой.
Кто бы мог подумать, что благородная до кончиков ногтей Андромеда, недовольно поджимающая губы при виде очередных дурачеств грязнокровок, внезапно увлечется одним из них? Быть такого не могло, но все же случилось. Может быть, Белла и сама виновата в этом? Может, стоило пристальнее наблюдать за сестрой, а не закрывать глаза на ее внезапную задумчивость, и желание побыть в одиночестве, и вдруг полюбившиеся Меде длительные прогулки вокруг озера? Так что, получается, это ее вина? Это она виновата в том, что всегда такая уравновешенная и здравомыслящая Андромеда, не допускающая даже мысли поступить неправильно, сбежала прямо со своей помолвки с Рудольфусом Лестрейнджем?
Или ее, Беллы, вина в том, что она не сумела отстоять свое собственное право на личное счастье?
К горлу подкатывает горький ком, и она судорожно вздыхает. Сейчас не время лить слезы, не время… Всхлип все же не удается удержать, и Белла бросается бежать так, что оранжевый с багрянцем сливается в одну красно-золотую круговерть. Запнувшись о корень, Белла растягивается на усыпанной опавшей листвой земле и только тогда дает волю грызущему ее отчаянию. Горькие слезы бегут по щекам и падают на сжатые кулаки, влажными пятнами остаются на рукавах белой блузки, блестят в солнечном свете на одиноком зеленом листе. Они должны понять, что она тоже человек со своими надеждами и мечтами! И ей тоже было больно, когда все ее мечты превратились в пыль одним движением отцовских губ. Но рядом никого нет, только по-осеннему прекрасный лес стоит вокруг нее, шелестя ветвями и наполняя душу еще большей тоской по ушедшему.
В бок впивается сухая веточка, когда она переворачивается на спину, чтобы взглянуть на небо. Оно такое далекое и прозрачно-синее, как бывает осенью, когда холода еще не пришли, но и тепла уже почти не осталось, а солнечные летние дни все дальше и дальше уходят в прошлое. Небо молчит и взирает на нее так же равнодушно, как и на миллионы других волшебников, что ходят по этой земле и дышат этим воздухом. Как взирает на него…
Белле тоже хочется стать небом, отрешиться, забыться, перестать прокручивать в памяти драгоценные моменты, связанные с ним. А еще ей отчаянно хочется, чтобы сейчас он нашел ее, чтобы был рядом, сидел около нее, утешал, гладил по волосам и обещал, что все непременно будет хорошо. И отчаянно хочется верить, что все и правда будет так, как он скажет. Ведь ради него Белла и горы сможет свернуть, главное, чтобы он этого захотел.
Если смогла Андромеда, значит, и она сможет, да?
Она прикрывает глаза, чувствуя, как ветер касается мокрого лица, как покрываются гусиной кожей руки. И погружается в воспоминания.
На улице лето. Солнце проникает сквозь раздвинутые французские окна в просторную гостиную, прыгает солнечными зайчиками по серебряному кувшину, стоящему на рояле, и блестит на светлых, почти белых волосах хмурого мальчика.
— Люци, — жалобно тянет кудрявая девчушка в красивом зеленом платье, — я нечаянно, ты же знаешь.
Она виновато смотрит на него огромными испуганными глазами и протягивает руку, чтобы подобрать разбитую колдографию. Осколки блестят, рассыпавшись по паркету, а с колдо тонко улыбается статная светловолосая женщина, так похожая на замершего с поджатыми губами мальчика. Или вернее сказать, что это мальчик похож на нее?
Белла не знает, как исправить содеянное. Минуту назад они весело гонялись друг за другом вокруг огромного рояля, а потом одно неловкое движение — и шаль, которой был укрыт музыкальный монстр, соскальзывает вниз, утягивая за собой и вазу с роскошным букетом роз, и стоявшие вокруг нее рамки. И она точно знает, что Люци злится на нее именно из-за этой колдографии, а не из-за того, что выплеснувшаяся из вазы вода, забрызгала его светлые домашние туфли.
Она осторожно опускается на корточки, так и не дождавшись от него ответа, и начинает старательно собирать осколки, чтобы отнести матери — может, у нее получится что-то сделать…
— Ай! — Белла отдергивает руку, когда осколок впивается в ладонь. По коже начинает стекать кровь, скапливаясь у самого основания большого пальца.
В груди до сих пор колет, словно и не прошло суток с того разговора, словно это не ей отец адресовал те слова. «Да, верно, это не мне, кому-то другому», — кивает она своим мыслям, шагая по усыпанной листвой тропинке. Разве мог ее пусть и строгий, но заботливый отец так поступить с ней? Нет, не мог. Ведь она его любимица, надежда и опора. «Такая же опора, как была Меда?» — ехидничает внутренний голос, а Белла чувствует, как утихнувшая ярость вновь разгорается внутри с удвоенной силой.
Кто бы мог подумать, что благородная до кончиков ногтей Андромеда, недовольно поджимающая губы при виде очередных дурачеств грязнокровок, внезапно увлечется одним из них? Быть такого не могло, но все же случилось. Может быть, Белла и сама виновата в этом? Может, стоило пристальнее наблюдать за сестрой, а не закрывать глаза на ее внезапную задумчивость, и желание побыть в одиночестве, и вдруг полюбившиеся Меде длительные прогулки вокруг озера? Так что, получается, это ее вина? Это она виновата в том, что всегда такая уравновешенная и здравомыслящая Андромеда, не допускающая даже мысли поступить неправильно, сбежала прямо со своей помолвки с Рудольфусом Лестрейнджем?
Или ее, Беллы, вина в том, что она не сумела отстоять свое собственное право на личное счастье?
К горлу подкатывает горький ком, и она судорожно вздыхает. Сейчас не время лить слезы, не время… Всхлип все же не удается удержать, и Белла бросается бежать так, что оранжевый с багрянцем сливается в одну красно-золотую круговерть. Запнувшись о корень, Белла растягивается на усыпанной опавшей листвой земле и только тогда дает волю грызущему ее отчаянию. Горькие слезы бегут по щекам и падают на сжатые кулаки, влажными пятнами остаются на рукавах белой блузки, блестят в солнечном свете на одиноком зеленом листе. Они должны понять, что она тоже человек со своими надеждами и мечтами! И ей тоже было больно, когда все ее мечты превратились в пыль одним движением отцовских губ. Но рядом никого нет, только по-осеннему прекрасный лес стоит вокруг нее, шелестя ветвями и наполняя душу еще большей тоской по ушедшему.
В бок впивается сухая веточка, когда она переворачивается на спину, чтобы взглянуть на небо. Оно такое далекое и прозрачно-синее, как бывает осенью, когда холода еще не пришли, но и тепла уже почти не осталось, а солнечные летние дни все дальше и дальше уходят в прошлое. Небо молчит и взирает на нее так же равнодушно, как и на миллионы других волшебников, что ходят по этой земле и дышат этим воздухом. Как взирает на него…
Белле тоже хочется стать небом, отрешиться, забыться, перестать прокручивать в памяти драгоценные моменты, связанные с ним. А еще ей отчаянно хочется, чтобы сейчас он нашел ее, чтобы был рядом, сидел около нее, утешал, гладил по волосам и обещал, что все непременно будет хорошо. И отчаянно хочется верить, что все и правда будет так, как он скажет. Ведь ради него Белла и горы сможет свернуть, главное, чтобы он этого захотел.
Если смогла Андромеда, значит, и она сможет, да?
Она прикрывает глаза, чувствуя, как ветер касается мокрого лица, как покрываются гусиной кожей руки. И погружается в воспоминания.
На улице лето. Солнце проникает сквозь раздвинутые французские окна в просторную гостиную, прыгает солнечными зайчиками по серебряному кувшину, стоящему на рояле, и блестит на светлых, почти белых волосах хмурого мальчика.
— Люци, — жалобно тянет кудрявая девчушка в красивом зеленом платье, — я нечаянно, ты же знаешь.
Она виновато смотрит на него огромными испуганными глазами и протягивает руку, чтобы подобрать разбитую колдографию. Осколки блестят, рассыпавшись по паркету, а с колдо тонко улыбается статная светловолосая женщина, так похожая на замершего с поджатыми губами мальчика. Или вернее сказать, что это мальчик похож на нее?
Белла не знает, как исправить содеянное. Минуту назад они весело гонялись друг за другом вокруг огромного рояля, а потом одно неловкое движение — и шаль, которой был укрыт музыкальный монстр, соскальзывает вниз, утягивая за собой и вазу с роскошным букетом роз, и стоявшие вокруг нее рамки. И она точно знает, что Люци злится на нее именно из-за этой колдографии, а не из-за того, что выплеснувшаяся из вазы вода, забрызгала его светлые домашние туфли.
Она осторожно опускается на корточки, так и не дождавшись от него ответа, и начинает старательно собирать осколки, чтобы отнести матери — может, у нее получится что-то сделать…
— Ай! — Белла отдергивает руку, когда осколок впивается в ладонь. По коже начинает стекать кровь, скапливаясь у самого основания большого пальца.
Страница 1 из 8
