Когда срезают розы

Чернила пахли кровью. Джейн понимала, что ей это кажется, но упрямо верила, что в чернилах — темная, тягучая кровь быков, которых она изредка видела на полях и которые почему-то вселяли в нее непреодолимый ужас.

И Мария, которой она только что написала письмо, казалась ей быком с блестящими рогами и копытами, жаждущими ее растоптать.

Ее — розу Тюдоров. Раньше так звали ее бабушку, но теперь прозвище перешло к ней.

Джейн положила письмо на стол и посмотрелась в маленькое зеркало: в нем хмурила брови девушка шестнадцати лет. Ее каштаново-рыжие волосы были спрятаны под голубой гейбл с золотой нитью по краям, и худое тело затянуто в фиолетовое платье с расшитым корсетом, лицо — бледно, губы — чуть розоваты. Мать всегда говорила: «Ты более умна, чем красива», и Джейн принимала это как должное. Нельзя получить все сразу. Еще ни одному человеку не была дарована и красота, и ум, и счастливый брак одновременно. Она получила два их трех — и жаловаться было бы грешно. Вспомнив русые, шелковистые волосы Гилфорда, его теплые губы и ловкие пальцы, Джейн улыбнулась. Бог с ней, с красотой — у нее была любовь. Она пряталась в уголках рта, в рыжих завитках волос на шее, в серых глазах Гилфорда. Джейн верила, что любовь нужно прятать — иначе отнимут.

Джейн выглянула в окно: под серым небом Лондона вымощенный черный плиткой двор Тауэра казался мрачным и траурным. Сыпал мелкий дождь, которого в июле не должно быть. Он оплакивал Эдуарда, как оплакивала его вся страна — и сама Джейн.

Вверх взмыл черный ворон — и Джейн отпрянула от окна. Откуда он взялся, этот ворон? Раньше в Тауэре не было никаких птиц, только крысы — неужели это дурной знак?

В коридоре зашуршали шаги, и она поспешно взбежала по ступеням к креслу, в котором принимала гостей.

— Ваше величество, — лорд Дадли склонился перед ней, и Джейн выпрямила спину. Отец ее мужа не нравился ей: в нем была какая-то червоточина, хитрость, и в губах жила лесть. — Бумаги для подписи.

Джейн молча махнула рукой, подзывая его ближе. Ей все еще казалось, что это — сон. Утром она проснется — за сотню миль отсюда — и с облегчением вздохнет. Джейн никогда не верила, что может стать королевой. Это казалось ей чем-то таким же невозможным, как научиться летать. И теперь кто-то сильный словно подбрасывал ее вверх, а она только беспомощно махала руками, пытаясь оторваться от земли.

— Ваше величество, вы не назначили главнокомандующего, а нам нужно выступать. И я просил вас… — он склонился к ней и шепотом произнес: — Сделать моего сына королем. Теперь вы можете все.

Джейн вскинула на него карие глаза, полные негодования. Он просил ее уже в третий раз и, кажется, с каждым новым отказом становился все раздражительнее.

— Я не могу, мой лорд. Корона — не игрушка для детей.

В зал вошел ее отец, а следом за ним — еще один господин, высокий, в блестящей кирасе, и склонился перед ней, прежде чем Джейн успела увидеть, кто это. Ей давались легко греческий и латынь, а имена и даты она частенько забывала.

Лилии и львы — значит, Бофорт.

— Ваше величество, — тот поднял голову и взглянул на нее печально. — Восточная Англия перешла на сторону принцессы Марии.

Джейн не ответила, взяв из рук Дадли пачку бумаг и перо. Сердце выстукивало не то «Слава Богу», не то «Я не сдамся», и Джейн не знала, что слушать. Она любила короля Генриха больше, чем Мария. Если та получит трон — то будет править не из любви, а из мести за унижение своей матери и сведет на нет все добрые дела и своего отца, и брата.

— Назначьте главнокомандующего, — жестко произнес отец, и Джейн поднялась, зажав бумаги в пальцах. Она видела в глазах отца жажду, она видела в глазах Дадли мольбу, а на лице Бофорта — нетерпение.

Как все они могли терпеть на троне женщину?

Джейн уже разжала губы, чтобы назвать имя отца, но осеклась. Лорда Дадли она не любила — но Гилфорд просил дать ему шанс доказать свою преданность и честность. Джейн эта преданность была не нужна. Ей был нужен покой, розы по утрам и поцелуи Гилфорда, серый камень поместья, заметный далеко с пшеничных полей — а лорд Дадли все это отнял. Но Джейн слишком любила Гилфорда — и потому сказала, не отводя глаз от отца:

— Я назначаю главнокомандующим лорда Дадли, герцога Нортумберленда.

Отец отшатнулся, словно его ударили кнутом, и Джейн вздрогнула, в то же мгновение осознав свою ошибку — но слово уже было отдано, и забрать его — невозможно. Мужчины, поклонившись ей, вышли, оставив наедине с бумагами, пером и чернилами, пахнущими кровью.

— Ты сделала отца главнокомандующим, — голос Гилфорда прозвенел за спиной, и Джейн радостно обернулась. Весь день она мечтала увидеть его и обнять. Но он словно куда-то исчез, а дел оказалось столько, что она едва успела пообедать холодной бараниной с переваренным пшеном. За узким решетчатым окном уже упали сумерки, и в небольшой спальне было прохладно и темно.