Фандом: Ориджиналы. Леди Джейн Грей была в очереди на трон лишь пятой. Леди Джейн Дадли хотела любить. Но не мы вершим свою судьбу и не знаем, что она потребует от нас.
Добавить в моё избранное
12 мин, 55 сек 15967
Джейн нужно было только отворить створку, крикнуть ему изо всех неоставшихся сил, что она любит его, всегда любила и ждала, что он вернется.
Гилфорд остановился и взглянул на нее. Его губы — такие знакомые, родные губы — оставались неподвижными, говорили только серые глаза.
Ее язык прилип к небу, на лбу выступил пот, и ладони ледяными существами прижались к щекам. И вместо того, чтобы закричать, она вспомнила их первое совместное утро — Гилфорд был в точно такой же рубахе, счастливый, с взъерошенными соломенными волосами, весь залитый солнечным светом, и кончики его пальцев ласкали ее сонное лицо.
Только это — важно. Только это — останется.
А мрачный двор, черные плиты, жестокие губы Марии, вынесшие приговор, мокрый эшафот, хлопья снега, сжимающееся от боли сердце — забудутся.
— Он просил передать вам несколько слов, — доктор Фекенхэм вырвал ее из забытья. Капитан стражи толкнул Гилфорда в спину, заставляя идти, и Джейн зажмурилась. — «Я ждал каждую секунду, что ты придешь ко мне».
Джейн трясущейся рукой толкнула створки, распахивая их наружу, в пронизывающий февральский воздух, и жадно вдохнула. Плечи обдало холодом, и в лицо ударил запах гнилого дерева и сырости. Крепкая фигура Гилфорда и его светлые волосы мелькнули в последний раз — и исчезли.
Навсегда.
Джейн протянула руку в окно, трогая февраль наощупь. И тут же, в промозглом воздухе, нарисовала пальцами лицо Гилфорда. Коснулась воображаемых губ. Волос. Шеки.
Мария отняла у нее все, кроме самого важного.
— Кажется, вчера вы согласились подумать над принятием католичества? — старческий голос доктора неприятно напоминал карканье ворона, летающего на тюремном дворе.
— О нет, — Джейн опустила руку и улыбнулась — сначала робко и, спустя мгновение, широко и лучезарно — и подняла глаза в зимнее небо. Там, в серой вышине, кружила стая черных птиц. Они были свободны, и Джейн почувствовала, как скоро станет одной из них. Гилфорд уже был там, и она жаждала улететь к нему. — Я остаюсь протестанткой.
Когда срезают розы, у них медленно осыпаются лепестки, и стебель становится мягким. И только шипы все так же ранят тех, кто осмелится к ним прикоснуться.
Гилфорд остановился и взглянул на нее. Его губы — такие знакомые, родные губы — оставались неподвижными, говорили только серые глаза.
Ее язык прилип к небу, на лбу выступил пот, и ладони ледяными существами прижались к щекам. И вместо того, чтобы закричать, она вспомнила их первое совместное утро — Гилфорд был в точно такой же рубахе, счастливый, с взъерошенными соломенными волосами, весь залитый солнечным светом, и кончики его пальцев ласкали ее сонное лицо.
Только это — важно. Только это — останется.
А мрачный двор, черные плиты, жестокие губы Марии, вынесшие приговор, мокрый эшафот, хлопья снега, сжимающееся от боли сердце — забудутся.
— Он просил передать вам несколько слов, — доктор Фекенхэм вырвал ее из забытья. Капитан стражи толкнул Гилфорда в спину, заставляя идти, и Джейн зажмурилась. — «Я ждал каждую секунду, что ты придешь ко мне».
Джейн трясущейся рукой толкнула створки, распахивая их наружу, в пронизывающий февральский воздух, и жадно вдохнула. Плечи обдало холодом, и в лицо ударил запах гнилого дерева и сырости. Крепкая фигура Гилфорда и его светлые волосы мелькнули в последний раз — и исчезли.
Навсегда.
Джейн протянула руку в окно, трогая февраль наощупь. И тут же, в промозглом воздухе, нарисовала пальцами лицо Гилфорда. Коснулась воображаемых губ. Волос. Шеки.
Мария отняла у нее все, кроме самого важного.
— Кажется, вчера вы согласились подумать над принятием католичества? — старческий голос доктора неприятно напоминал карканье ворона, летающего на тюремном дворе.
— О нет, — Джейн опустила руку и улыбнулась — сначала робко и, спустя мгновение, широко и лучезарно — и подняла глаза в зимнее небо. Там, в серой вышине, кружила стая черных птиц. Они были свободны, и Джейн почувствовала, как скоро станет одной из них. Гилфорд уже был там, и она жаждала улететь к нему. — Я остаюсь протестанткой.
Когда срезают розы, у них медленно осыпаются лепестки, и стебель становится мягким. И только шипы все так же ранят тех, кто осмелится к ним прикоснуться.
Страница 4 из 4
