Когда срезают розы

Они смотрели друг на друга так, словно вернулись в тот день, когда терпеть друг друга не могли и старались держаться подальше, отворачиваясь каждый раз, как кто-то из них проходил мимо. Глаза Джейн, блестящие, с дрожащими в них слезами, казалось, занимали пол-лица. Они просили, умоляли, взывали к его сердцу, но Гилфорд застыл — и оставался неподвижен.

— Ничего не нужно без меня, — повторил он задумчиво и взглянул на нее насмешливо. — И все-таки, сделать меня равным ты не хочешь. Я запутался, Джейн.

— Это тебя отец надоумил? — она сжала ладони в кулаки. — Ты ведь сам этого не хочешь?

— Хочу, Джейн, — Гилфорд покусал бледные губы. — Я не пытаюсь отнять у тебя власть, я просто хочу быть рядом.

— Я не могу.

— Ты меня больше не любишь, Джейн, — он с отчаянием покачал головой и вцепился пальцами во взъерошенные волосы. — Черт, а я дурак, думал, что Бог послал мне тебя…

Джейн отвернулась и решительно смахнула сбежавшие из тюрьмы глаз слезы.

— Я хочу спать отдельно, — отчеканила она звонко и одним движением сняла надоевший гейбл и зло, одну за другой, вытащила длинные шпильки. Каштаново-рыжие волосы свободным потоком рассыпались по плечам.

Если он упрямится, то пусть поспит одну ночь без нее. Заснет в одиночестве — и проснется в одиночестве. И, может, поймет, что важно на самом деле.

Гилфорд только вопросительно приподнял брови. Его губы, всегда такие ласковые, неприятно изогнулись, словно хотели что-то сказать и не могли.

Джейн едва сдержалась, чтобы не застонать. Он был так красив и так нужен ей. Он был ее единственным теплом в ледяном море алчности.

— Почему?

— Корона нужна тебе больше, чем я, — вызывающе ответила она и сложила на груди худые бледные руки. — А эта кровать слишком узкая для двух чужих людей.

Джейн говорила — и не верила тому, что говорит. Это напоминало игру — но они не играли.

Гилфорд — все, ради чего ей хотелось жить. Ни корона, ни греческий, ни охота не смогли бы заменить ту любовь, что изменила ее мир. Джейн вспомнила теплый майский вечер, когда они впервые прикоснулись друг к другу. Как он впервые поцеловал ее — осторожно и трепетно, как впервые они взглянули друг другу в глаза.

Где теперь тот вечер? Кто она теперь? Жена — или пленница долга?

Может, ее и не срезали — а выдрали с корнем. Заставили жаждать воды — и поэтому она так жадно глотала ртом воздух?

Гилфорд уже сделал к ней шаг — один шаг — и Джейн, задрожав, поверила, почувствовала кожей, что он сейчас обнимет ее, поцелует, шепнет нежное слово, пошутит — и земля снова вернется под ноги.

Но Гилфорд остановился. Огонь камина, в который он подкинул новые поленья, заливал красным светом половину его лица, и оно казалось рассеченным пополам. Жесткость — и одновременно мольба смешались в его глазах в сером водовороте.

Он протянул руку — но Джейн не протянула свою.

И позволила ему уйти.

Когда срезают розы, их ставят в воду, чтобы они прожили дольше. Еще шесть дней Джейн цвела, отдавала приказы, принимала знать, рисовала эскизы нового шиллинга — и держала его в руках, помогала беднякам — и каждую минуту ждала, что Гилфорд вернется. Каждую ночь, подолгу сидя у камина, она жаждала услышать его шаги.

На десятый день она увяла: ее растоптал обезумевший бык. Он несся по стране с яростью, сметая на пути все, что казалось ему опасным, и в его налитых кровью глазах сверкала жажда мести.

Кого могла выбрать знать — быка или розу?

Тауэр был для Джейн домом — а стал тюрьмой. Поднимаясь в Кровавую башню вслед за комендантом, она улыбалась, придерживая синее платье: Кровавая башня — башня для розы. Кровавый — цвет розы Тюдоров. Разве кто-то замечает белую сердцевину?

К ней вернулся Сократ, Платон и греческий, латынь и французский и, конечно, Библия. Она читала их с упоением, словно не видела давно — и терпеливо ждала освобождения. Мария — которую Джейн давно не видела, смутно помня ее некрасивое лицо — обещала помилование.

Гилфорд был заключен в противоположной башне — и Джейн иногда снилось, особенно в непогоду, что две башни тянутся друг к другу каменными головами. В бурю она слушала завывание ветра и тихонечко пела, протягивая замерзшие ладони к огню.

Джейн благодарила Марию за высокомерное милосердие и ждала. Ждала ту минуту, когда выйдет из толстых каменных стен башни, не оглядываясь, и побежит к Гилфорду в сырых туфлях, прижмется к его груди, скажет, что ошибалась, что всегда верила в его любовь, что тот вечер был глупостью, вспышкой, помутнением. И снова для них будут цвести розы, и поля — манить своей свободой, и солнце — будить по утрам, и сердца их станут бешено биться, а губы — целовать.

Джейн не сказала.

Самое страшное — не успеть.

Она лишь смотрела в окно, как Гилфорда, в нижней белой рубахе, босого, по ледяному двору медленно вели к эшафоту.