Фандом: Ориджиналы. Неугомонной Кассандре Деменитру на голову сваливается новое преступление — убийство с особой жестокостью. Убийца в камере, но Кассандра почему-то не торопится отдавать её на суд высших сил. Мариан дал ей всего три дня, чтобы уточнить окончательный приговор. Всё, что есть у Кассандры — это три дня и чертовщина, которая начинает твориться вокруг. А масла в огонь подливает начальник — Антон Калдарару, влюблённый в Кассандру…
Добавить в моё избранное
87 мин, 53 сек 15412
Антон и Гунари оформляли троих цыган в наручниках. Те уныло отбрехивались и ныли, что их притесняют: видимо, жара доконала и их.
— Есте Милос, он виноват, не мы… — нудел тот, что с обвислыми усами и рассечённой бровью. — Полицишти дамн… Сунтем уамени чинстисти…
Второй, грузный, как старый кабан, молчал. Казалось, он вообще попал сюда откуда-то из прошлого века: серая рубаха с чёрным засаленным жилетом, а на левом веке — громадная красная бородавка-нарост, закрывающая глаз; из-за неё на его небритой щёке блестела дорожка слёз.
Впрочем, среди цыган и не такое можно встретить, достаточно вспомнить Гэнэди. Нам вообще грех жаловаться: цыганский посёлок в пяти километрах от Кныша небольшой, здешние ромалы пытаются хоть как-то фермерствовать и проблем доставляют намного меньше, чем те же уроженцы квартала Ферентари под Бухарестом. Наркоманы, клоповники, убийцы, мошенники, воры — там полный набор. Тамошним полицейским остаётся посочувствовать: это натуральное цыганское гетто, и хуже всего, когда там пропадают любопытные туристы-иностранцы. Потому что если ты в тёмное время суток зашёл в Ферентари, ты вряд ли когда-нибудь увидишь свет. И смерть — не самое худшее, ибо там могут и в рабство продать, мне рассказывал об этом Флорин, который смог отработать в том районе полгода. Есть и обратная сторона цыганской жизни: если поехать к юго-западу от Бухареста, можно попасть в городок Бузеску и офигеть. Потому что там все улицы в трёхэтажных дворцах — со звёздами, долларами на крышах. Обитатели Бузеску называют себя калдераш — «медники». В восьмидесятые они прилично наварились на продаже цветмета для заводов по производству бренди, любой металлолом тащили. После режима Чаушеску калдераш вычистили всю Восточную Европу от излишков металлов, перепродавая их втридорога. А к середине девяностых на улицах появились первые особняки, сначала скромные, но в нынешних можно с комфортом разместить человек тридцать.
Наконец Антон и Гунари заперли цыган в камере, и я смогла сосредоточиться на деле.
Флорику пару часов назад увезли в Констанц, в камеру предварительного заключения пока идёт расследование. Там, конечно, и кормить будут… но это слабо утешало, она ведь… как ребёнок, хоть бы в «одиночку» посадили… Теперь всё зависит от меня. Вчерашний день пролетел, как во сне, осталось всего два. А потом придёт Мариан и… я ему не отдам невиновную. Просто не отдам и всё. И пусть грянет какой угодно Апокалипсис…
— Пишешь? — Антон заглянул в открытый лист через плечо.
— Пишу! — толкнула его плечом в подбородок и начала набирать:
«Флорика Мареш… Ограниченно вменяема, поскольку совершила убийство, пережив шок и состояние аффекта… и имеет задержку в психическом развитии (основание: определение за № 25/у от 25.07.2017г.)»…
Мы сидели с ней вчера допоздна в «допроске». Флорика увлечённо рисовала, а я брала рисунки, разглядывала и строчила в блокноте.
Девочка с косичками (та самая, как с первого рисунка) в самом углу листа, внизу — место Флорики в мире. Проще говоря: на обочине жизни, нет ей в мире места. Вместо глаз у девочки — две чёрные дыры, заштрихованные так сильно, что бумага порвалась. На другом рисунке — плачущее солнце с сильно обведёнными кругами — как символ изолированности ото всех… И тут же такая явная неравномерность в нажатии, то ярко, то бледно — это неуверенность в себе, мазохизм. Густо заштрихованные детали: дупло в дереве, чёрные окошки в домике — скрытая агрессия, внутренний конфликт. Есть о чём задуматься, почесать в затылке.
Короче говоря, мне, как психологу, очень хотелось поговорить с матерью Флорики. Ну, или хотя бы с отцом. Конкретно так поговорить.
По-хорошему, здесь нужен гипноз, но его я практиковала редко. Для того, чтобы сеанс прошёл продуктивно, нужны условия. И пациент, который идёт тебе навстречу. И если ещё условия можно подобрать, то с эмпатией пациентов всегда проблема. Ну не заинтересованы они признавать проблему. Потому что это больно — встречаться лицом к лицу с правдой. Всегда.
Но здесь он тоже бесполезен: Флорика-то немая.
Выжав мозг досуха с ней, я занялась её покойным мужем, точнее, всем тем, что смог накопать на него Антон. А накопал он с гулькин нос. Дальнобой, верный, порядочный — по характеристикам коллег, всегда помогал в дороге. Несудимый, приводов в полицию нет, примерный семьянин и гражданин, чтоб его. Не подкопаешься. Но знаете, что я вам скажу? Вот в таких тихих омутах всякая сволочь и водится.
Потянувшись за чашкой с холодным чаем, я случайно задела стопку листов, и рисунки Флорики разлетелись по полу. Я чертыхнулась и принялась собирать их. Два похожих рисунка упали один на другой, и рука замерла в сантиметре от них, когда меня пронзила жуткая догадка. Я разглядывала их и не могла понять, как можно было столько времени ходить вокруг да около, ведь всё же до ужаса очевидно.
«Но… нужны доказательства! И по Григору в том числе.
— Есте Милос, он виноват, не мы… — нудел тот, что с обвислыми усами и рассечённой бровью. — Полицишти дамн… Сунтем уамени чинстисти…
Второй, грузный, как старый кабан, молчал. Казалось, он вообще попал сюда откуда-то из прошлого века: серая рубаха с чёрным засаленным жилетом, а на левом веке — громадная красная бородавка-нарост, закрывающая глаз; из-за неё на его небритой щёке блестела дорожка слёз.
Впрочем, среди цыган и не такое можно встретить, достаточно вспомнить Гэнэди. Нам вообще грех жаловаться: цыганский посёлок в пяти километрах от Кныша небольшой, здешние ромалы пытаются хоть как-то фермерствовать и проблем доставляют намного меньше, чем те же уроженцы квартала Ферентари под Бухарестом. Наркоманы, клоповники, убийцы, мошенники, воры — там полный набор. Тамошним полицейским остаётся посочувствовать: это натуральное цыганское гетто, и хуже всего, когда там пропадают любопытные туристы-иностранцы. Потому что если ты в тёмное время суток зашёл в Ферентари, ты вряд ли когда-нибудь увидишь свет. И смерть — не самое худшее, ибо там могут и в рабство продать, мне рассказывал об этом Флорин, который смог отработать в том районе полгода. Есть и обратная сторона цыганской жизни: если поехать к юго-западу от Бухареста, можно попасть в городок Бузеску и офигеть. Потому что там все улицы в трёхэтажных дворцах — со звёздами, долларами на крышах. Обитатели Бузеску называют себя калдераш — «медники». В восьмидесятые они прилично наварились на продаже цветмета для заводов по производству бренди, любой металлолом тащили. После режима Чаушеску калдераш вычистили всю Восточную Европу от излишков металлов, перепродавая их втридорога. А к середине девяностых на улицах появились первые особняки, сначала скромные, но в нынешних можно с комфортом разместить человек тридцать.
Наконец Антон и Гунари заперли цыган в камере, и я смогла сосредоточиться на деле.
Флорику пару часов назад увезли в Констанц, в камеру предварительного заключения пока идёт расследование. Там, конечно, и кормить будут… но это слабо утешало, она ведь… как ребёнок, хоть бы в «одиночку» посадили… Теперь всё зависит от меня. Вчерашний день пролетел, как во сне, осталось всего два. А потом придёт Мариан и… я ему не отдам невиновную. Просто не отдам и всё. И пусть грянет какой угодно Апокалипсис…
— Пишешь? — Антон заглянул в открытый лист через плечо.
— Пишу! — толкнула его плечом в подбородок и начала набирать:
«Флорика Мареш… Ограниченно вменяема, поскольку совершила убийство, пережив шок и состояние аффекта… и имеет задержку в психическом развитии (основание: определение за № 25/у от 25.07.2017г.)»…
Мы сидели с ней вчера допоздна в «допроске». Флорика увлечённо рисовала, а я брала рисунки, разглядывала и строчила в блокноте.
Девочка с косичками (та самая, как с первого рисунка) в самом углу листа, внизу — место Флорики в мире. Проще говоря: на обочине жизни, нет ей в мире места. Вместо глаз у девочки — две чёрные дыры, заштрихованные так сильно, что бумага порвалась. На другом рисунке — плачущее солнце с сильно обведёнными кругами — как символ изолированности ото всех… И тут же такая явная неравномерность в нажатии, то ярко, то бледно — это неуверенность в себе, мазохизм. Густо заштрихованные детали: дупло в дереве, чёрные окошки в домике — скрытая агрессия, внутренний конфликт. Есть о чём задуматься, почесать в затылке.
Короче говоря, мне, как психологу, очень хотелось поговорить с матерью Флорики. Ну, или хотя бы с отцом. Конкретно так поговорить.
По-хорошему, здесь нужен гипноз, но его я практиковала редко. Для того, чтобы сеанс прошёл продуктивно, нужны условия. И пациент, который идёт тебе навстречу. И если ещё условия можно подобрать, то с эмпатией пациентов всегда проблема. Ну не заинтересованы они признавать проблему. Потому что это больно — встречаться лицом к лицу с правдой. Всегда.
Но здесь он тоже бесполезен: Флорика-то немая.
Выжав мозг досуха с ней, я занялась её покойным мужем, точнее, всем тем, что смог накопать на него Антон. А накопал он с гулькин нос. Дальнобой, верный, порядочный — по характеристикам коллег, всегда помогал в дороге. Несудимый, приводов в полицию нет, примерный семьянин и гражданин, чтоб его. Не подкопаешься. Но знаете, что я вам скажу? Вот в таких тихих омутах всякая сволочь и водится.
Потянувшись за чашкой с холодным чаем, я случайно задела стопку листов, и рисунки Флорики разлетелись по полу. Я чертыхнулась и принялась собирать их. Два похожих рисунка упали один на другой, и рука замерла в сантиметре от них, когда меня пронзила жуткая догадка. Я разглядывала их и не могла понять, как можно было столько времени ходить вокруг да около, ведь всё же до ужаса очевидно.
«Но… нужны доказательства! И по Григору в том числе.
Страница 10 из 25
