Фандом: Гарри Поттер. Новый министр и Рождество в аврорате.
Добавить в моё избранное
14 мин, 52 сек 18359
За зачарованным окном медленно, лениво кружились переливающиеся радужными весенними бликами снежинки, и невозможно ярко, будто под далеким южным небом, светили звезды. Черт его знает, что творилось на улице на самом деле: может, все примерно так и было, а может, мела густая, заволакивающая глаза колючим туманом метель, или чернели деревья, голые, несмотря на праздничные гирлянды, и под ногами чавкала грязная липкая слякоть, как это и бывает обычно в эту пору в местных широтах. Отдел технического обеспечения в настоящий момент состоял из одного древнего, как мощи Мерлина, волшебника, казалось, даже не замечавшего войн, переворотов и революций, но, несмотря на это, а может, наоборот, именно благодаря этому, оставался верен своим привычкам и непоколебим, будто Шотландские горы. Уж есть там какое-никакое финансирование, нет ли, — с этим будем разбираться в обычные дни, устраивая сотрудникам ураганные ветра и проливные дожди, которым и стекла не помеха, но в Белтайн за министерскими окнами будут благоухать цветы, на Лугнасад — дразниться ароматом яблоки, в Самайн — трещать несуществующие костры, а под Рождество — лениво кружиться снежинки. Праздник все-таки.
Кингсли Шеклболт раздраженно отпихнул от себя очередную бумажку и остервенело ткнул пером в чернильницу, вызвав фонтан темных брызг. Единственное, что он всегда ненавидел в аврорской службе, — бумажная работа, но его все-таки усадили за стол, и, похоже, теперь уже если не навсегда, то надолго. Очень надолго. Хотелось на все плюнуть и сбежать в патруль, пусть даже ловить перебравших по случаю праздника идиотов, норовящих позаимствовать у ближних своих недостающую сумму на продолжение бесконечного банкета. Сочельник трехгодичной давности Кингсли именно так и провел, вытащив один из семи несчастливых билетиков на праздничное дежурство. Тогда это казалось немного досадным стечением обстоятельств, теперь виделось счастьем, которое не ценил, просмотрел, проморгал, не позволив себе до конца насладиться очередным невозвратным моментом. Люди всегда ждут Новый год, будто с двенадцатым ударом часов все непременно изменится, как по мановению по-настоящему сказочной волшебной палочки, причем обязательно к лучшему. Может, это в чем-то и правильно, надежда — хорошее чувство, но Кингсли даже в детстве было чуть не до слез жаль уходящий год, который так легко отбрасывали в сторону, будто обрывки мишуры, причем чаще всего — куда раньше положенного ему срока. А ведь он еще был, этот год, он дарил свои короткие мгновения, маленькие неброские, незаметные радости, которые ценили тем меньше, чем ярче разгоралось предвкушение некоего туманного будущего благолепия, что еще может и не сбыться.
Кингсли хмыкнул, убрал документы в сейф, взмахом палочки ликвидировал чернильные потеки на столе и, захватив припасенный утром пакет, открыл дверь кабинета. Секретарь в приемной медитировал на чашку кофе и, вне всякого сомнения, мысленно проклинал начальство, которому вступила в голову блажь в такой день торчать на работе до глубокого вечера. Вообще-то, его еще два часа назад отпустили на все четыре стороны, но куда ж он пойдет, если министр все еще в своем кабинете. Так недолго и с видами на карьеру распрощаться. Сам Кингсли, правда, придерживался совершенно иной жизненной позиции, но эти мысли без всякой легилименции читал прямо по недовольно нахмуренным бровям.
Он бесшумно подкрался к столу — и ничего это не дурацкое хулиганство, а просто нежелание терять полезные навыки — и громко сообщил практически в забавно подрагивающее ухо:
— Рабочий день окончен!
Секретарь предсказуемо подпрыгнул чуть не до потолка, расплескав весь кофе. Кингсли, посмеиваясь, вышел из приемной, оставив мальчишку самостоятельно наводить порядок. Теперь тот покинет здание министерства чуть позже — и не узнает, что министр направляется отнюдь не домой. Сердце привычно кольнуло мимолетное желание рассказать об этом незначительном происшествии человеку, который был слишком далеко для таких разговоров. Рассказать — и услышать и про глупое мальчишество, и, вероятно, про рабовладельца, и про развращающее влияние власти. Но он бы смеялся — Кингсли был в этом уверен так же, как в примерном смысле ответных реплик, — беззвучно, но смеялся, и только черные глаза немного сощурились бы и на мгновение стали светлее — словно из-за грозовых туч выглянул луч далекого солнца. Нет, Кингсли, несмотря на легкую горечь, не растравлял себе душу вероятностями и тем, что принадлежало прошлому и — он ни секунды в этом не сомневался — будущему, а просто жил, текущим моментом, со всеми его проявлениями, включая такие вот не случившиеся разговоры, и больше не досадовал на любые стечения обстоятельств. Тоска была частью его настоящего и даже, пожалуй, вот в это конкретное мгновение, частью его самого, элементом целого, в отсутствие которого получится уже совсем другая картина. В конце концов, именно так его когда-то учили: любить — так любить, без сомнений, без колебаний, без сожалений.
Кингсли Шеклболт раздраженно отпихнул от себя очередную бумажку и остервенело ткнул пером в чернильницу, вызвав фонтан темных брызг. Единственное, что он всегда ненавидел в аврорской службе, — бумажная работа, но его все-таки усадили за стол, и, похоже, теперь уже если не навсегда, то надолго. Очень надолго. Хотелось на все плюнуть и сбежать в патруль, пусть даже ловить перебравших по случаю праздника идиотов, норовящих позаимствовать у ближних своих недостающую сумму на продолжение бесконечного банкета. Сочельник трехгодичной давности Кингсли именно так и провел, вытащив один из семи несчастливых билетиков на праздничное дежурство. Тогда это казалось немного досадным стечением обстоятельств, теперь виделось счастьем, которое не ценил, просмотрел, проморгал, не позволив себе до конца насладиться очередным невозвратным моментом. Люди всегда ждут Новый год, будто с двенадцатым ударом часов все непременно изменится, как по мановению по-настоящему сказочной волшебной палочки, причем обязательно к лучшему. Может, это в чем-то и правильно, надежда — хорошее чувство, но Кингсли даже в детстве было чуть не до слез жаль уходящий год, который так легко отбрасывали в сторону, будто обрывки мишуры, причем чаще всего — куда раньше положенного ему срока. А ведь он еще был, этот год, он дарил свои короткие мгновения, маленькие неброские, незаметные радости, которые ценили тем меньше, чем ярче разгоралось предвкушение некоего туманного будущего благолепия, что еще может и не сбыться.
Кингсли хмыкнул, убрал документы в сейф, взмахом палочки ликвидировал чернильные потеки на столе и, захватив припасенный утром пакет, открыл дверь кабинета. Секретарь в приемной медитировал на чашку кофе и, вне всякого сомнения, мысленно проклинал начальство, которому вступила в голову блажь в такой день торчать на работе до глубокого вечера. Вообще-то, его еще два часа назад отпустили на все четыре стороны, но куда ж он пойдет, если министр все еще в своем кабинете. Так недолго и с видами на карьеру распрощаться. Сам Кингсли, правда, придерживался совершенно иной жизненной позиции, но эти мысли без всякой легилименции читал прямо по недовольно нахмуренным бровям.
Он бесшумно подкрался к столу — и ничего это не дурацкое хулиганство, а просто нежелание терять полезные навыки — и громко сообщил практически в забавно подрагивающее ухо:
— Рабочий день окончен!
Секретарь предсказуемо подпрыгнул чуть не до потолка, расплескав весь кофе. Кингсли, посмеиваясь, вышел из приемной, оставив мальчишку самостоятельно наводить порядок. Теперь тот покинет здание министерства чуть позже — и не узнает, что министр направляется отнюдь не домой. Сердце привычно кольнуло мимолетное желание рассказать об этом незначительном происшествии человеку, который был слишком далеко для таких разговоров. Рассказать — и услышать и про глупое мальчишество, и, вероятно, про рабовладельца, и про развращающее влияние власти. Но он бы смеялся — Кингсли был в этом уверен так же, как в примерном смысле ответных реплик, — беззвучно, но смеялся, и только черные глаза немного сощурились бы и на мгновение стали светлее — словно из-за грозовых туч выглянул луч далекого солнца. Нет, Кингсли, несмотря на легкую горечь, не растравлял себе душу вероятностями и тем, что принадлежало прошлому и — он ни секунды в этом не сомневался — будущему, а просто жил, текущим моментом, со всеми его проявлениями, включая такие вот не случившиеся разговоры, и больше не досадовал на любые стечения обстоятельств. Тоска была частью его настоящего и даже, пожалуй, вот в это конкретное мгновение, частью его самого, элементом целого, в отсутствие которого получится уже совсем другая картина. В конце концов, именно так его когда-то учили: любить — так любить, без сомнений, без колебаний, без сожалений.
Страница 1 из 5
