Фандом: Fullmetal Alchemist. Девятое сентября тысяча девятисотого года, первого в новом, ещё толком не проснувшемся столетии, надолго и накрепко запомнилось доброй половине солдат третьего пехотного полка как «день, когда малец Кимбли старину Команча из лужи окатил».
Добавить в моё избранное
11 мин, 16 сек 7298
А ещё через два дня, прислав запутанное и расплывчатое прошение о недельной отсрочке возвращения, Кимбли, молчаливо приказав себе не выпускать скопившихся внутри, смерчем бушующих и не желающих стихать эмоций, достал далеко запрятанную форменную фуражку, покрепче перевязал отросшие за несколько месяцев службы волосы и надел на обшлага чёрные широкие ленты — хоронил мать.
И полковник Гран, читая сумбурные, хоть и сохранившие свою линейную схематичную правильность строчки, был готов поклясться, что чернила в середине подозрительно смялись линиями, расплываясь в чётких, чуточку острых контурах отрывистого письма.
1909 год
Запах травы на рассвете, не скошенной,
Стоны земли, от бомбежек распаханной.
Пары солдатских ботинок, истоптанных
Войнами новыми, войнами старыми…
На днях солдаты возвращались домой.
Среди фигур с наброшенными на зябко ссутуленные, согбенные под тяжестью виденных кошмаров плечи белыми маскхалатами сержант Маэс, бесцельно болтавшийся среди синих мундиров и угрюмо ожидавший обеда за казённый счёт, увидел одну, подозрительно знакомую. Боясь поверить в лихорадочную, нагнанную расплывчатым жаром догадку, негромко окликнул:
— Майор Макдугал!
Съёжившийся поодаль ото всех на камне алхимик вздрогнул, как от удара, но обернулся: на серых разбитых губах промелькнула тень ухмылки, прядь прилипла к грязному обветренному лбу, а глаза, такие яростные и отчаянные некогда — такие, какими их худеньким близоруким мальчишкой помнил Маэс — потухли и посветлели, словно весь их цвет выплеснулся в расцветающий под его ладонями изменчивый лёд.
— А, знакомое курносое лицо… Брат лейтенанта Хьюза?
— Он самый. — Маэс, давно уже не курносый и мало чем напоминавший прежнего себя, долговязого парнишку, слабо улыбнулся, ёжась и дыша в захолодевшие ладони — его третий день било зябким ознобом даже в полуденную жару, подошёл и сел рядом, из-под запыленных стёкол очков разглядывая белое от солнца небо. — Помните девятое сентября? — Ему не хотелось говорить о страшном, и на ум приходили старые памятные минуты.
— Разве такое забудешь? — Исаак неохотно отвернулся, зажал в крепких зубах сигарету, неловко полез левой рукой в правый карман — за зажигалкой; Маэс увидел, что его правая рука перебинтована, а повязку, судя по всему, не меняли уже с неделю — вспомнил: ведь верно, у санитаров под конец всего случившегося не хватало ни лекарств, ни даже мало-мальски чистых тряпок на повязки. Да и о каких лекарствах может речь идти, когда две трети мобилизованных фельдшеров и военных врачей уж лежит в чужой белой земле…
— А с прочими что?
— Ничего хорошего. Команч — инвалид, месяц как отправлен по нездоровью в тыл. Хромой теперь. А Тельмарша в первую же неделю снайпер срезал, сразу наповал. Даже поработать не успел. — Исаак говорил размеренно, безразлично роняя рассыпавшимися по песку деревянными бусами простые и веские слова. — Морриган… Да, Том Морриган, Косой. Этот вроде как жив, но не знаю. Последний раз его видели третьего дня в районе Герта. Артца тоже убили, а когда — уж и не вспомню. Помню только, он у меня на руках лежит весь в крови, а тень на лоб заходит… Много наших убили. Жалко. Молодые, здоровые, жить бы и жить. Нехорошо оно, когда война.
Маэс молчаливо согласился и, подставив взлохмаченную голову под щиплющее жаром, сжигающее кожу и шею солнце, закрыл глаза, отстраняясь в дёргающую ознобом красную кислую темь.
Осеннее солнце пекло, вырезало под обветренной кожей невидимые знаки, въедалось в каждый квадратный сантиметр раскинувшейся под его лучами земли, растворялось покалывающим теплом в лицах и руках стоявших на границе вечного поединка земли и неба людей.
— А мы всё-таки живы, — тихо и веско сказал Исаак. И добавил ещё тише: — Дорого они заплатят за нас, попомни мои слова…
Сержант вздрогнул и открыл глаза, вспомнив то, что давно его тревожило неопределённой, смутно ворошащейся внутри тяжестью.
— Майор, а эта история про пятерых командиров… про то, что он того… это правда?
— Ты про майора Кимбли? — Исаак тяжело обернулся. — Правда. Сам не знаю, отчего оно получилось, а только не выдержал он. Сам себя этим проклял, когда на своих руки поднял. Всё зачеркнул.
Маэс сжал зубы.
— Он попадёт под военный трибунал, когда мы вернёмся в Центр. Его будут судить. Скорее всего, не доживёт он до конца ноября — как провинившегося солдата, расстреляют «за государственную измену», как и многих, — обронил с мало раскусываемым сожалением Исаак, не без презрения выплюнув последнюю фразу, и выдохнул лиловатый, растворяющийся в пыльном ветре сигаретный дым. — А, право, очень жаль. Славный парень был, с честью, без тормозов, правда…
Отчего-то Маэсу вспомнилось, омыло уставшую, отяжелевшую от нагоняющей тошноту жары голову прихлынувшим воспоминанием об одном из последних светлых дней года: идёт дождь, хлещут по плацу тонкие водные нити.
И полковник Гран, читая сумбурные, хоть и сохранившие свою линейную схематичную правильность строчки, был готов поклясться, что чернила в середине подозрительно смялись линиями, расплываясь в чётких, чуточку острых контурах отрывистого письма.
1909 год
Запах травы на рассвете, не скошенной,
Стоны земли, от бомбежек распаханной.
Пары солдатских ботинок, истоптанных
Войнами новыми, войнами старыми…
На днях солдаты возвращались домой.
Среди фигур с наброшенными на зябко ссутуленные, согбенные под тяжестью виденных кошмаров плечи белыми маскхалатами сержант Маэс, бесцельно болтавшийся среди синих мундиров и угрюмо ожидавший обеда за казённый счёт, увидел одну, подозрительно знакомую. Боясь поверить в лихорадочную, нагнанную расплывчатым жаром догадку, негромко окликнул:
— Майор Макдугал!
Съёжившийся поодаль ото всех на камне алхимик вздрогнул, как от удара, но обернулся: на серых разбитых губах промелькнула тень ухмылки, прядь прилипла к грязному обветренному лбу, а глаза, такие яростные и отчаянные некогда — такие, какими их худеньким близоруким мальчишкой помнил Маэс — потухли и посветлели, словно весь их цвет выплеснулся в расцветающий под его ладонями изменчивый лёд.
— А, знакомое курносое лицо… Брат лейтенанта Хьюза?
— Он самый. — Маэс, давно уже не курносый и мало чем напоминавший прежнего себя, долговязого парнишку, слабо улыбнулся, ёжась и дыша в захолодевшие ладони — его третий день било зябким ознобом даже в полуденную жару, подошёл и сел рядом, из-под запыленных стёкол очков разглядывая белое от солнца небо. — Помните девятое сентября? — Ему не хотелось говорить о страшном, и на ум приходили старые памятные минуты.
— Разве такое забудешь? — Исаак неохотно отвернулся, зажал в крепких зубах сигарету, неловко полез левой рукой в правый карман — за зажигалкой; Маэс увидел, что его правая рука перебинтована, а повязку, судя по всему, не меняли уже с неделю — вспомнил: ведь верно, у санитаров под конец всего случившегося не хватало ни лекарств, ни даже мало-мальски чистых тряпок на повязки. Да и о каких лекарствах может речь идти, когда две трети мобилизованных фельдшеров и военных врачей уж лежит в чужой белой земле…
— А с прочими что?
— Ничего хорошего. Команч — инвалид, месяц как отправлен по нездоровью в тыл. Хромой теперь. А Тельмарша в первую же неделю снайпер срезал, сразу наповал. Даже поработать не успел. — Исаак говорил размеренно, безразлично роняя рассыпавшимися по песку деревянными бусами простые и веские слова. — Морриган… Да, Том Морриган, Косой. Этот вроде как жив, но не знаю. Последний раз его видели третьего дня в районе Герта. Артца тоже убили, а когда — уж и не вспомню. Помню только, он у меня на руках лежит весь в крови, а тень на лоб заходит… Много наших убили. Жалко. Молодые, здоровые, жить бы и жить. Нехорошо оно, когда война.
Маэс молчаливо согласился и, подставив взлохмаченную голову под щиплющее жаром, сжигающее кожу и шею солнце, закрыл глаза, отстраняясь в дёргающую ознобом красную кислую темь.
Осеннее солнце пекло, вырезало под обветренной кожей невидимые знаки, въедалось в каждый квадратный сантиметр раскинувшейся под его лучами земли, растворялось покалывающим теплом в лицах и руках стоявших на границе вечного поединка земли и неба людей.
— А мы всё-таки живы, — тихо и веско сказал Исаак. И добавил ещё тише: — Дорого они заплатят за нас, попомни мои слова…
Сержант вздрогнул и открыл глаза, вспомнив то, что давно его тревожило неопределённой, смутно ворошащейся внутри тяжестью.
— Майор, а эта история про пятерых командиров… про то, что он того… это правда?
— Ты про майора Кимбли? — Исаак тяжело обернулся. — Правда. Сам не знаю, отчего оно получилось, а только не выдержал он. Сам себя этим проклял, когда на своих руки поднял. Всё зачеркнул.
Маэс сжал зубы.
— Он попадёт под военный трибунал, когда мы вернёмся в Центр. Его будут судить. Скорее всего, не доживёт он до конца ноября — как провинившегося солдата, расстреляют «за государственную измену», как и многих, — обронил с мало раскусываемым сожалением Исаак, не без презрения выплюнув последнюю фразу, и выдохнул лиловатый, растворяющийся в пыльном ветре сигаретный дым. — А, право, очень жаль. Славный парень был, с честью, без тормозов, правда…
Отчего-то Маэсу вспомнилось, омыло уставшую, отяжелевшую от нагоняющей тошноту жары голову прихлынувшим воспоминанием об одном из последних светлых дней года: идёт дождь, хлещут по плацу тонкие водные нити.
Страница 3 из 4
