Фандом: Гарри Поттер, Свободное падение. После того, как Драко Малфой появляется в академии Аврората и Рона приставляют к нему в качестве напарника, жизнь круто меняется. И, кажется, не в лучшую сторону.
Добавить в моё избранное
89 мин, 40 сек 2430
Медленно выдохнув, он развернулся и, еле переставляя ноги, поплёлся к лестнице, направляясь в свою спальню и стараясь на ходу избавиться от мыслей о том, что на порог к Грейнджерам его не пустят не только сейчас, но и вообще.
Утром он поднялся ни свет ни заря. Несмотря на то, что большую часть ночи он так и не смог заснуть, ворочаясь и без конца пытаясь мысленно выстроить в голове предстоящий разговор с Гермионой, сна не было ни в одном глазу. Поплескав в лицо водой, он оправил мятую футболку, в которой так и спал, не в силах раздеться. Быстро перекурил у заднего крылечка, поморщился от горечи во рту, наколдовал очищающие чары. И, не позволяя себе больше ни о чём думать и сомневаться, решительно аппарировал.
Но у дома Грейнджеров оказался лишь спустя два часа: он до сих пор путался в этих бесконечных маггловских улочках города, каждый раз с большим трудом находя нужное направление. Да и не так уж часто они с Гермионой посещали её родителей, особенно после того, как выяснилось, что они ждут малыша.
Поднявшись на крыльцо, он долго стоял перед дверью, разглядывая крохотные трещинки на крашеной поверхности, но потом, собравшись с духом, всё-таки вдавил кнопку звонка. Сначала ему показалось, что никто так и не откроет — уши заложило ватной тишиной, и за дверью, казалось, не было ни малейшего шевеления. Но потом послышался скрежет замка, и на пороге возник мистер Грейнджер. Смерил непутёвого зятя укоряющим взглядом.
— Я… — промямлил тот, заставляя себя не прятать глаза. — Мне нужно к Гермионе.
— Зачем? — мистер Грейнджер вопросительно поднял бровь и скрестил руки на груди, явно не желая облегчать его участь. Рон встряхнулся, немного беря себя в руки.
— Поговорить, — ответил твёрдо и подался вперёд. — Пожалуйста, мистер Грейнджер, мне очень нужно с ней поговорить!
Тот слегка отшатнулся:
— Она не хочет с тобой разговаривать.
Рон умолк на секунду, обдумывая ситуацию, потом вытянул шею и внезапно закричал в глубину дома, Грейнджеру за плечо:
— Гермиона! Пожалуйста, выйди! Мне очень нужно тебе кое-что сказать! Пожалуйста! Гермио…
— Прекрати! — резко оборвал его мистер Грейнджер. — Она очень расстроена, почти не спала сегодня. Да и Рози раскапризничалась — плакала ночь напролёт. Уходи. Придёшь позже.
— Но…
— Уходи!
— Не надо, папа, — в проёме возникла Гермиона — бледная, осунувшаяся, помятая и ещё более растрёпанная, чем обычно. Когда Рон увидел её — несчастную, совсем болезненную, — у него сжалось сердце.
— Герм… — он осип и прокашлялся. Смущённо покосился на так и продолжающего загораживать проход мистера Грейнджера, но тот не сдвинулся с места, демонстративно игнорируя невысказанный намёк. Неловко переступив с ноги на ногу, Рон снова обратил взгляд к Гермионе. — Не убегай, пожалуйста. Можно с тобой поговорить? Я всё объясню.
Та поколебалась, неуверенно прикусив губу, и Рон поспешил добавить:
— Всего одну минуту! Пожалуйста!
Гермиона повернулась к отцу, через силу улыбнулась ему, успокаивающе кивнув.
— Всё в порядке, пап, ты иди. Я сейчас.
Тот покачал головой, но послушался и, кинув на Рона предупреждающий взгляд, неохотно вернулся в дом. Гермиона поводила его взглядом, рассеянно смотря вслед и будто забыв о присутствии Рона. Тот кашлянул, привлекая внимание, и она наконец-то повернула голову, смотря с болью и обидой.
— Будешь спрашивать, почему я ушла? — спросила тихо.
— Не буду. — Он заметил промелькнувшее во взгляде напротив удивление — Гермиона явно пребывала в замешательстве от его нетипичного поведения. Склонила голову набок, настороженно и тихо спросила:
— И ты считаешь, тебе есть, что мне сказать?
— Да, — подтвердил тот, еле переводя дыхание.
Сердце билось, как сумасшедшее, перед глазами мельтешили какие-то точки, но голова была на удивление ясной, и Рон уже знал, что скажет сейчас. Возможно, после этого его проклянут навеки, отлучат от дочки, будут презирать до конца дней, но он больше так не мог. Он должен был сказать.
— Я хочу попросить у тебя прощения, — хладнокровно начал он, чувствуя себя каким-то замороженным. — Я знаю, что я — мудак. Урод и засранец. Я должен был… — голос всё-таки подвёл, и Рон сглотнул, увлажняя пересохшее горло, — должен был сразу это прекратить. Да что там прекратить, я и начинать-то всё это не должен был…
— Что — «это»? — Гермиона вскинула на него огромные глаза.
— Мои измены, — ровно сообщил Рон приглушённым тоном. Он будто слышал себя со стороны, и собственный голос звучал незнакомо. — Я изменял тебе, Гермиона — всё это время, прости. Я… я ничего не мог с собой поделать, не мог этому сопротивляться. Это какое-то помутнение, — жестокие слова соскальзывали с языка, причиняя боль. Странно было говорить правду. Странно было, что правда не приносила облегчения.
Утром он поднялся ни свет ни заря. Несмотря на то, что большую часть ночи он так и не смог заснуть, ворочаясь и без конца пытаясь мысленно выстроить в голове предстоящий разговор с Гермионой, сна не было ни в одном глазу. Поплескав в лицо водой, он оправил мятую футболку, в которой так и спал, не в силах раздеться. Быстро перекурил у заднего крылечка, поморщился от горечи во рту, наколдовал очищающие чары. И, не позволяя себе больше ни о чём думать и сомневаться, решительно аппарировал.
Но у дома Грейнджеров оказался лишь спустя два часа: он до сих пор путался в этих бесконечных маггловских улочках города, каждый раз с большим трудом находя нужное направление. Да и не так уж часто они с Гермионой посещали её родителей, особенно после того, как выяснилось, что они ждут малыша.
Поднявшись на крыльцо, он долго стоял перед дверью, разглядывая крохотные трещинки на крашеной поверхности, но потом, собравшись с духом, всё-таки вдавил кнопку звонка. Сначала ему показалось, что никто так и не откроет — уши заложило ватной тишиной, и за дверью, казалось, не было ни малейшего шевеления. Но потом послышался скрежет замка, и на пороге возник мистер Грейнджер. Смерил непутёвого зятя укоряющим взглядом.
— Я… — промямлил тот, заставляя себя не прятать глаза. — Мне нужно к Гермионе.
— Зачем? — мистер Грейнджер вопросительно поднял бровь и скрестил руки на груди, явно не желая облегчать его участь. Рон встряхнулся, немного беря себя в руки.
— Поговорить, — ответил твёрдо и подался вперёд. — Пожалуйста, мистер Грейнджер, мне очень нужно с ней поговорить!
Тот слегка отшатнулся:
— Она не хочет с тобой разговаривать.
Рон умолк на секунду, обдумывая ситуацию, потом вытянул шею и внезапно закричал в глубину дома, Грейнджеру за плечо:
— Гермиона! Пожалуйста, выйди! Мне очень нужно тебе кое-что сказать! Пожалуйста! Гермио…
— Прекрати! — резко оборвал его мистер Грейнджер. — Она очень расстроена, почти не спала сегодня. Да и Рози раскапризничалась — плакала ночь напролёт. Уходи. Придёшь позже.
— Но…
— Уходи!
— Не надо, папа, — в проёме возникла Гермиона — бледная, осунувшаяся, помятая и ещё более растрёпанная, чем обычно. Когда Рон увидел её — несчастную, совсем болезненную, — у него сжалось сердце.
— Герм… — он осип и прокашлялся. Смущённо покосился на так и продолжающего загораживать проход мистера Грейнджера, но тот не сдвинулся с места, демонстративно игнорируя невысказанный намёк. Неловко переступив с ноги на ногу, Рон снова обратил взгляд к Гермионе. — Не убегай, пожалуйста. Можно с тобой поговорить? Я всё объясню.
Та поколебалась, неуверенно прикусив губу, и Рон поспешил добавить:
— Всего одну минуту! Пожалуйста!
Гермиона повернулась к отцу, через силу улыбнулась ему, успокаивающе кивнув.
— Всё в порядке, пап, ты иди. Я сейчас.
Тот покачал головой, но послушался и, кинув на Рона предупреждающий взгляд, неохотно вернулся в дом. Гермиона поводила его взглядом, рассеянно смотря вслед и будто забыв о присутствии Рона. Тот кашлянул, привлекая внимание, и она наконец-то повернула голову, смотря с болью и обидой.
— Будешь спрашивать, почему я ушла? — спросила тихо.
— Не буду. — Он заметил промелькнувшее во взгляде напротив удивление — Гермиона явно пребывала в замешательстве от его нетипичного поведения. Склонила голову набок, настороженно и тихо спросила:
— И ты считаешь, тебе есть, что мне сказать?
— Да, — подтвердил тот, еле переводя дыхание.
Сердце билось, как сумасшедшее, перед глазами мельтешили какие-то точки, но голова была на удивление ясной, и Рон уже знал, что скажет сейчас. Возможно, после этого его проклянут навеки, отлучат от дочки, будут презирать до конца дней, но он больше так не мог. Он должен был сказать.
— Я хочу попросить у тебя прощения, — хладнокровно начал он, чувствуя себя каким-то замороженным. — Я знаю, что я — мудак. Урод и засранец. Я должен был… — голос всё-таки подвёл, и Рон сглотнул, увлажняя пересохшее горло, — должен был сразу это прекратить. Да что там прекратить, я и начинать-то всё это не должен был…
— Что — «это»? — Гермиона вскинула на него огромные глаза.
— Мои измены, — ровно сообщил Рон приглушённым тоном. Он будто слышал себя со стороны, и собственный голос звучал незнакомо. — Я изменял тебе, Гермиона — всё это время, прости. Я… я ничего не мог с собой поделать, не мог этому сопротивляться. Это какое-то помутнение, — жестокие слова соскальзывали с языка, причиняя боль. Странно было говорить правду. Странно было, что правда не приносила облегчения.
Страница 17 из 25
