Грань равновесия

Корча смешные рожицы и причмокивая во сне, Роза мирно сопела в люльке-коконе, и Рон поневоле остановился возле нее, жадно всматриваясь, впитывая щемящую нежность. В душе его в последнее время царили разрушительные ураганы, но место дочери было рядом с ним — или, во всяком случае, в его доме.

— Привет, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от крошечного пухлощёкого личика, но обращаясь к Гермионе.

— Она спит.

— Я вижу, — осторожно отозвался Рон. — Что, эм… Давно вы тут?

— Достаточно.

Ему очень хотелось спросить, видела ли их мать, но он прикусил язык: не хотел бестактностью вызвать бурю — а в том, что она притаилась где-то, он почти не сомневался. Поэтому просто продолжил смотреть на дочку — та дышала тихо-тихо, почти бесшумно, но в полной тишине было слышно ее безмятежное сопение.

Рон вдруг понял, что никогда не задавался всерьез вопросом: на кого она больше похожа? Он знал, что и его родители, и Грейнджеры наверняка не раз влюбленно рассматривали малышку, приписывая ей черты то одного, то другого члена семьи, но сам всегда оставался от этого в стороне. Кроме, пожалуй, одного раза, когда кто-то заявил, что Роза похожа на Джинни в таком же нежном возрасте. Рон тогда пришел в шок: представить эту полностью зависящую от них с Гермионой кроху такой же энергичной задирой, какой была его сестренка, он совершенно не мог. А ведь она вырастет когда-то, не скоро, но станет самостоятельной.

Он не мог себе позволить не участвовать в ее жизни.

Рон поднял голову с твердым намерением сказать это вслух, но осекся, едва открыв рот: всё это время Гермиона наблюдала за ними, и — он почти мог поклясться! — у нее в глазах стояли слезы.

— Гер…

— Мы так больше не сможем, Рон, — сказала она тихо, но твердо. С силой потерла один глаз рукой (значит, не показалось) и сделала глубокий вдох. — И я так больше могу, и тебе… И ты тоже вряд ли счастлив.

— Все так сложилось, что… — он даже не знал, что хотел сказать. Гермиона подняла ладонь и мотнула головой.

— Как мы до такого дошли — это уже другой вопрос. Ничего не изменишь, Рон. Но у нас есть обязательства, на нас ответственность перед всеми — и перед Розой, и перед родителями…

Он подумал, что Гермиона сейчас вздохнет и скажет, что смирится со всем и вернется, — и его сковало ужасом.

— Но и перед собой тоже! — торопливо вставил он. Собственный голос показался слишком громким и резким, и Рон испуганно покосился на Розу. Ничего. — Я имею в виду… нельзя… насильно. Это будет несправедливо по отношению к нам с тобой.

— Я знаю, — ровно кивнула Гермиона и наморщила лоб. — Мы поживем пока у моих родителей, а потом я найду нам с Розой хорошее местечко, — проговорила быстро, почти на одном дыхании. — Ты прав… — она повела рукой, словно не желая повторять его слова. — Ты прав. Нельзя… Все изменилось, Рон, мы сами изменились. Я просто не представляю, как еще можно… разрешить эту ситуацию.

Она поджала губы, и Рон, не выдержав, снова отвел взгляд. Обычно прямолинейная, сейчас Гермиона обходилась недомолвками и общими словами. Он знал, что ранил и оттолкнул ее, и она не сможет больше воспринимать его таким же, как раньше, но ему даже не приходило в голову, что ей противно. Тошно.

Вот до чего они дошли.

— Я тоже не представляю, — пробормотал он, лишь бы не молчать, но слова прозвучали беспомощно и повисли в воздухе. — Гермиона…

— Ты ведь обычно знаешь, чего хочешь. Почему ты так долго не был уверен, Рон?

Вопрос ударил наотмашь, как пощечина: Гермиона действительно хорошо его знала. И не так уж важно было, о чём именно она спрашивала. Ему не нужно было говорить, кого он выбрал или выбрал бы, или что хочет делать со своей жизнью, или как так вышло, что… Он хотел сказать: он уверен, что любит ее — и он был уверен, но, наверное, все-таки… не был.

Гермиона между тем как будто и не ждала ответа:

— Я пришла сказать, что… Сначала я думала, что нам нужно попытаться. Рози нужен отец, а я ведь даже… — она почти рассмеялась, не истерично или зло, а действительно фыркнула, — у меня ведь даже не получается тебя по-настоящему ревновать! — Это заявление сбило Рона с толку, но он и слова вставить не успел. — Но мы не можем. Слишком поздно.

Он сглотнул.

— Спасибо, что сказала это лично, — только и смог произнести. — Я всегда ценил твою решимость и нежелание сдаваться.

Помедлив, Гермиона кивнула, будто соглашаясь с его словами, и сделала два неторопливых шага вперед, в сторону детской кроватки. Рон подавил желание попятиться, когда она оказалась слишком близко, но не стал дотрагиваться до нее: Гермиона вовсе не выглядела так, будто нуждалась в том, чтобы он ее обнял или дружески похлопал по плечу.

Она подняла Рози, кинула на Рона короткий взгляд и вышла.

Перед самой дверью запыхавшийся Рон остановился, несколько раз медленно выдыхая.