Одержимость

Патрик хорошо помнил, как она трепетала от непонятных чувств: не то страха, не то отвращения, не то желания. Помнил, как заволокло пеленой её глаза. О! Она была прекрасна, его девочка.

— Зачем?

Тихий обреченный голос заставил его вздрогнуть. Неужели это его маленькая сильная принцесса? Он не мог в это поверить. Нет-нет-нет! Так неинтересно, так неправильно.

Тереза истолковала эту тишину по-своему.

— Ты же знаешь, что тебя поймают, ты знаешь это, так зачем? Зачем ты делаешь это? Ты стоишь на парковке рядом с ФБР, здесь камеры, здесь… Я не понимаю.

— Что ты хочешь узнать? — голос звучал устало.

— Я ничего не хочу. Отпусти меня, пожалуйста… — в отчаянии попросила Тереза. — Отпусти меня, Патрик! — умоляла она мужчину, не делая ни единой попытки выбраться. — Пожалуйста!

Обескураженный Патрик отпустил её, сам не понимая зачем. Ведь она сейчас была полностью в его руках, он мог сделать с ней всё, что захочет. Но он отпустил, смотря, как Тереза в спешке покидает помещение, даже не оглянувшись. И он знал, что это точно не страх. Тогда что?

The reflection of obsession // Рефлексия одержимости

У Патрика всегда были приоритеты. Конечно, сначала он даже не подразумевал о существовании таковых, но время изменило всё. Ирония была лишь в том, что само время было его приоритетом намного дольше, чем то, что заняло его законное место в списке первых, когда сам Патрик об этом даже не подразумевал. Потому что он всегда считал, что всё, что у него есть, — это время.

Сначала это были обыденные вещи, казалось бы, совершенно незначительные и обыденные. Ну чем прочтение газеты было важнее, чем, к примеру, выпить кружку любимого Ассама? Или прослушать арию Кармен в исполнении Селестины Галли-Марье в полусонном дреме? Её голос был чудесен, так же, как и глаза, что снились ему в его снах — зеленые, яркие, как изумруды перед полуденным солнцем, глаза.

И он тогда не придал этому значения, и это стало спусковым курком. После он ненавидел себя за это намного чаще. Ему хотелось крушить и ломать всё подряд. Но это гадкое, мерзкое чувство внутри него не желало уходить. И имя этому чувству было потребность. Он нуждался в этом, как в глотке свежего воздуха.

Его охватывала ярость и дикое отчаянье, что он не усмотрел, но она брала своё. Он больше не мог остановить себя, ему это было нужно. Необходимо, жизненно, отчаянно необходимо. И Патрик ненавидел себя за это.

Он никак не мог понять, откуда ему знакомы эти глаза, такие неповторимые, что всё чаще и чаще снились ему по ночам, зовя его за собой. И он не знал, что ненавидит больше: эти газеты или эти глаза. Потому что теперь он искал их везде, и не только в газетах.

Патрик изменил своим привычкам, он начал смотреть телевизор, который до зубного скрежета ненавидел. Он выискивал эти глаза в рекламах, фильмах, сериалах, да где только угодно, пока не нашёл — в выпуске криминальных новостей.

И тогда Патрик решился, решился признаться себе, что уже проиграл. Что теперь никакая кружка чая на свете не заменит ему этих глаз.