Фандом: Песнь Льда и Огня. Винтерфелл теплый. Он ожил. Он дышит — за всех своих детей. Винтерфелл дышит, а вот у Арьи не получается.
Добавить в моё избранное
8 мин, 52 сек 16054
Интерлюдия
305 г. от В. Э.
Санса
«У меня есть секрет, спускайся вниз, как только прочтешь», — гласит записка, написанная неровными, торопливыми буквами.
Санса морщится — у Арьи своеобразное представление о секретах. Конкретно об этом судачит вся псарня: у арьиной лютоволчицы, Нимерии, появился щенок.
Непонятно, как — строптивица, Санса знает, и волков-то к себе не подпускала. Трудно поверить, что какому-то псу удалось до нее добраться.
Тем не менее щенок есть. Только один — что весьма странно. Все остальные в помете то ли не выжили, то ли их вообще не было — псари отмалчиваются.
Зачем она понадобилась Арье?
Санса вспоминает печальные золотые глаза Леди, и все внутри у нее сжимается, будто кинжал между ребер повернули.
«Не пойду. Я там лишняя».
Она садится на скамью, рассеянно вертит в руках вышивание — стежки, как назло, не ложатся на ткань, совсем как у Арьи когда-то.
А потом быстро спускается вниз.
Чтобы уже через пять минут, совершенно не веря, баюкать маленький шерстяной комочек.
Лютоволчонок — белый, как Призрак, и все подозрения, откуда он взялся, рассеиваются, едва Санса его видит.
Это… неправильно.
Белый лютоволчонок не должен был родиться. Не должен лежать на коленях Сансы.
«Он твой, — говорит Арья, хотя не должна. — Вместо Леди».
И это тоже неправильно. Леди никто не может заменить.
Пока лютоволчонок не открывает глаза — прозрачно-золотые и такие знакомые.
Конец 304 г. от В. Э.
Арья
… Попытаюсь остаться
С правом на любовь без суда и следствия,
С правом на твои пальцы.
Винтерфелл теплый, оглушительно теплый. Кажется, даже живой — во всяком случае, куда живее своих обитателей.
Арья рассеянно касается стены чуткими — подарок от слепой Бет — кончиками пальцев.
Так, бывало, касалась стен Винтерфелла ее мать, любившая тепло.
В стенах явственно чувствуется живой пульс, и Арья испуганно отдергивает руку.
Это вода, только вода из горячих источников, пульсирующая в древних стенах, но она готова поклясться — Винтерфелл теплый. Он ожил. Он дышит — за всех своих детей.
Винтерфелл дышит, а вот у Арьи не получается.
Какой глупой она была, когда верила: с возвращением в Винтерфелл вернется прежняя, беззаботная жизнь.
Неужели она и правда могла верить в это? Без матери и отца, Робба, Брана и Рикона, без Джейни Пуль и Бет Кассель, без септы Мордейн… без прежней Арьи — разве могло хоть что-то вернуться?
Но Винтерфелл теплеет, дышит под ее руками, ластится к пальцам гладкой каменной кладкой, как верный волк, и стая ее не мертва.
Рядом Джон и Санса, рядом отчего-то неповоротливая, отяжелевшая Нимерия — и все должно быть хорошо. Должно быть. Должно.
Но отчего так тошно? Отчего ей снятся дурные сны?
— Я временами становилась почти как ты, — говорит ей порой Санса, смотря серьезным, не своим взглядом. — Язвила королю, вела себя ужасно непочтительно, была настоящей врединой. Ты должна была мне рассказать, как прекрасно себя при этом чувствуешь.
— А я училась улыбаться тем, кто мне противен, и молчать, — откликается Арья. — Ты должна была мне рассказать, как это трудно.
Новая Санса не любит улыбаться. Ее глаза больше не распахиваются удивленно, и маска леди раскололась вдребезги.
Нет, это не Санса, не прежняя Санса. Эта, новая, слишком похожа на нее, Арью… Наверное, сестры и должны быть похожи. Но…
Как жадно она смотрит на Нимерию. Наверное, вспоминает свою погибшую Леди. Но где взять еще одного лютоволка к югу от Стены?
Арья чувствует, как краска стыда и досады заливает щеки. Неправильная Санса… И неправильный Джон, и сама она тоже неправильная — неведомо как очутились в правильном Винтерфелле. Несправедливо.
А Джон… с Джоном все куда хуже, чем с Сансой. С ним… тревожно.
Не так, как раньше.
Небо тогда будто кошка расцарапала, и из подживающих ранок противной сукровицей сочился дождь.
Арья плотнее закуталась в восхитительно теплый плащ. Ни одной прорехи, ну надо же.
Глупо, очень глупо. Ей совершенно не хотелось никуда ехать (стоило признать, что месяцы спокойной жизни в Винтерфелле порядком ее изнежили).
Однако она пришпорила коня и почти догнала Джона.
— Давай, Игритт! — крикнул он ей, не оборачиваясь.
И Арья будто полетела из седла вниз головой.
Джон любит брать Арью за руку.
«Ты здесь. Ты есть», — словно говорят его пальцы, стискивая все крепче и крепче.
— Кто такая Игритт? — спрашивает Арья тихо.
Пальцы Джона точно водой наполняются, слабеют.
Он молчит.
— Я на нее похожа? — требовательно спрашивает она.
305 г. от В. Э.
Санса
«У меня есть секрет, спускайся вниз, как только прочтешь», — гласит записка, написанная неровными, торопливыми буквами.
Санса морщится — у Арьи своеобразное представление о секретах. Конкретно об этом судачит вся псарня: у арьиной лютоволчицы, Нимерии, появился щенок.
Непонятно, как — строптивица, Санса знает, и волков-то к себе не подпускала. Трудно поверить, что какому-то псу удалось до нее добраться.
Тем не менее щенок есть. Только один — что весьма странно. Все остальные в помете то ли не выжили, то ли их вообще не было — псари отмалчиваются.
Зачем она понадобилась Арье?
Санса вспоминает печальные золотые глаза Леди, и все внутри у нее сжимается, будто кинжал между ребер повернули.
«Не пойду. Я там лишняя».
Она садится на скамью, рассеянно вертит в руках вышивание — стежки, как назло, не ложатся на ткань, совсем как у Арьи когда-то.
А потом быстро спускается вниз.
Чтобы уже через пять минут, совершенно не веря, баюкать маленький шерстяной комочек.
Лютоволчонок — белый, как Призрак, и все подозрения, откуда он взялся, рассеиваются, едва Санса его видит.
Это… неправильно.
Белый лютоволчонок не должен был родиться. Не должен лежать на коленях Сансы.
«Он твой, — говорит Арья, хотя не должна. — Вместо Леди».
И это тоже неправильно. Леди никто не может заменить.
Пока лютоволчонок не открывает глаза — прозрачно-золотые и такие знакомые.
Конец 304 г. от В. Э.
Арья
… Попытаюсь остаться
С правом на любовь без суда и следствия,
С правом на твои пальцы.
Винтерфелл теплый, оглушительно теплый. Кажется, даже живой — во всяком случае, куда живее своих обитателей.
Арья рассеянно касается стены чуткими — подарок от слепой Бет — кончиками пальцев.
Так, бывало, касалась стен Винтерфелла ее мать, любившая тепло.
В стенах явственно чувствуется живой пульс, и Арья испуганно отдергивает руку.
Это вода, только вода из горячих источников, пульсирующая в древних стенах, но она готова поклясться — Винтерфелл теплый. Он ожил. Он дышит — за всех своих детей.
Винтерфелл дышит, а вот у Арьи не получается.
Какой глупой она была, когда верила: с возвращением в Винтерфелл вернется прежняя, беззаботная жизнь.
Неужели она и правда могла верить в это? Без матери и отца, Робба, Брана и Рикона, без Джейни Пуль и Бет Кассель, без септы Мордейн… без прежней Арьи — разве могло хоть что-то вернуться?
Но Винтерфелл теплеет, дышит под ее руками, ластится к пальцам гладкой каменной кладкой, как верный волк, и стая ее не мертва.
Рядом Джон и Санса, рядом отчего-то неповоротливая, отяжелевшая Нимерия — и все должно быть хорошо. Должно быть. Должно.
Но отчего так тошно? Отчего ей снятся дурные сны?
— Я временами становилась почти как ты, — говорит ей порой Санса, смотря серьезным, не своим взглядом. — Язвила королю, вела себя ужасно непочтительно, была настоящей врединой. Ты должна была мне рассказать, как прекрасно себя при этом чувствуешь.
— А я училась улыбаться тем, кто мне противен, и молчать, — откликается Арья. — Ты должна была мне рассказать, как это трудно.
Новая Санса не любит улыбаться. Ее глаза больше не распахиваются удивленно, и маска леди раскололась вдребезги.
Нет, это не Санса, не прежняя Санса. Эта, новая, слишком похожа на нее, Арью… Наверное, сестры и должны быть похожи. Но…
Как жадно она смотрит на Нимерию. Наверное, вспоминает свою погибшую Леди. Но где взять еще одного лютоволка к югу от Стены?
Арья чувствует, как краска стыда и досады заливает щеки. Неправильная Санса… И неправильный Джон, и сама она тоже неправильная — неведомо как очутились в правильном Винтерфелле. Несправедливо.
А Джон… с Джоном все куда хуже, чем с Сансой. С ним… тревожно.
Не так, как раньше.
Небо тогда будто кошка расцарапала, и из подживающих ранок противной сукровицей сочился дождь.
Арья плотнее закуталась в восхитительно теплый плащ. Ни одной прорехи, ну надо же.
Глупо, очень глупо. Ей совершенно не хотелось никуда ехать (стоило признать, что месяцы спокойной жизни в Винтерфелле порядком ее изнежили).
Однако она пришпорила коня и почти догнала Джона.
— Давай, Игритт! — крикнул он ей, не оборачиваясь.
И Арья будто полетела из седла вниз головой.
Джон любит брать Арью за руку.
«Ты здесь. Ты есть», — словно говорят его пальцы, стискивая все крепче и крепче.
— Кто такая Игритт? — спрашивает Арья тихо.
Пальцы Джона точно водой наполняются, слабеют.
Он молчит.
— Я на нее похожа? — требовательно спрашивает она.
Страница 1 из 3
