Al-furud

Удар. Еще один. Из сотни. С силой, разбивая лицо, заставляя захлебываться своим же хриплым криком, царапать грязный пол подвала, ломая ногти. Удары не прекращаются. Методично дробя кости, чувствуя тепло крови на костяшках, мягкую податливость плоти и слыша отвратительные чмокающие звуки.

— Стоп!

Кэлху сразу же останавливается. Дышит быстро, глубоко, смотрит — словно сквозь им же избитого мужчину. Сейчас тот похож на кусок мяса.

— Отойди от него.

Подчиняется, плавным движением откатывается по полу, встает на ноги и оказывается у хозяина за спиной. Не поднимает взгляда, будто изучает шов на кедах. Но чувствует все — буквально до движения воздуха. Напряжен.

Хозяин хмыкает, оборачивается.

— Хороший мальчик, — улыбается — по голосу слышно. И только поэтому переводит взгляд прямо в глаза. Холодные, мутные, как вода неспокойного моря.

Ждет. Внутри — будто сотни натянутых лесок. Блестят, звенят от любого прикосновения. Вот-вот порвутся.

Ладонь теплая. Касается щеки, а потом нежно треплет. И напряжение сразу же спадает — ссыпается как песок. Кэлху выдыхает, улыбается в ответ и сам трется скулой о руку. Хозяин доволен.

Тот кивает парням в олимпийках, отворачиваясь.

— Ребята, разберитесь с этим дерьмом, — небрежно, с отвращением в голосе. — Пусть расскажет все, что знает. Кэл, за мной.

Ему нравится запах крови. Теплый, тягучий, как неразведенная водой гуашь. И хочется обмакнуть в нее руки по локоть, медленно перебирая пальцами. Чувствуя так, словно она живая — пульсирует, дышит.

Кэлху смотрит на тыльную сторону ладони. Темная татуировка — как ползущая по запястью и предплечью змея, — в разводах бордового. Костяшки разбиты, болят. Возможно, вывих. Пальцы совсем не дрожат. Когда машина проезжает ухабы раздолбанной дороги, лохматая челка подпрыгивает. Кэлху выпячивает нижнюю губу и дует на лоб. Хозяин сидит напротив, улыбается уголком губ: ему кажется это забавным.

— Кэл.

Парень тут же подбирается, замирает. Сердце впопыхах начинает колотиться о ребра.

Он оступился? Будут наказывать? Выкинут из автомобиля на полпути до дома? Так уже было. Кэлху провел ночь в доках, прячась от дождя под узким навесом. Потом его забрали те самые ребята в олимпийках — много матерились, говорили, что его уже давно простили. И спрашивали, почему он, глупое животное, не нашел дорогу домой, а они должны были его искать по всему городу.

— Расслабься, мальчик. Ты сегодня хорошо поработал.

Отпускает.

Молодой парень рядом, Винсент, хмыкает:

— Он так отделал Трэсса, что мы узнали только пару имен перед тем, как он «отчалил».

Кэлху чувствует голым плечом тепло его ветровки. Так что даже мурашки пробегаются от шеи до локтей. Хочется дернуться, сбросить их с себя.

— Но есть плюсы, — не соглашается хозяин.

— Да какие плюсы, Берт? — устало, раздраженно.

— Мы могли вообще ничего не узнать.

— Просто тебе надо держать это, — кивок на Кэлху, — на цепи.

— Перестань, Винс, — хозяин морщится. — Глупости мелешь.

Кэл смотрит в окно. Пытается не сводить взгляда с пейзажа разбитых улиц. Слушает разговор в пол-уха. Главное, что хозяин не ругается, остальное — не волнует.

— Да накипело, бля, — Винсент зло бьет кулаком по кожаной обивке двери. — Тупая псина.

— Сними себе сегодня девочку, — советует Берт. — Последние дни ты слишком нервный.

— На твоем месте я бы не был таким спокойным…

— Закрыли тему!

Винсент послушно затыкается, но видно, что он хочешь еще многое сказать. Только с Ламбертом спорить — себе дороже. Поэтому вытаскивает из кармана упаковку жвачки, достает мятную пластинку. Он всегда жует, когда нервничает или злится.

По салону автомобиля тут же распространяется запах сладкой искусственной свежести. Кэлху от него тошнит. Как и от самого Винса.

Теребит ошейник пальцами, смотрит в большое зеркало. Ближе к потолку оно начинает покрываться матовой пленкой пара. Душевая кабинка открыта, воздух горячий от льющегося кипятка. Кэлху проводит ладонью по стеклу, следом — бледно-красные разводы чужой крови. Тут же сердце подскакивает к горлу.

Испачкал.

Быстро оглядывается — в ванной больше никого — сдергивает с себя футболку и сосредоточенно трет ею зеркало. Хозяин будет недоволен, если Кэлху что-то испортит. Недовольство — это наказание. А до него лучше не доводить.

Челка липнет к влажному от усердия и жары лбу. Пот чертит дорожки по коже.

Когда убеждается, что стер все следы, аккуратно кладет футболку в корзину. Потом — туда же — джинсы, носки, белье. И самое последнее: заводит руки за шею, нащупывает замок. Неудобный. Возится, нахмурившись, и минуты через три стягивает ошейник.

Непривычное ощущение. Сейчас и чувствует себя абсолютно голым.