Фандом: Гарри Поттер. Один проиграл последнюю битву и потерял всех, кто был дорог. У второго попытка поговорить с любимой женщиной закончилась скандалом «с отягчающими». Оба заснули с мыслью «Да пропади все пропадом!» Проснулись…«Все, как заказывали, господа! Пропало!»
Добавить в моё избранное
260 мин, 30 сек 11110
Говорил и говорил, чувствуя, как от каждого воспоминания теплеет на душе. О том, как почти смирился с участью, которая хуже смерти, но, глядя на упрямую девчонку, готовую ради него — вчерашнего врага — горы свернуть, снова захотел жить. Рассказал и как она пришла в Азкабан — не к нему, понятно, но именно он помнил это посещение все десять лет, которые там провел. О том, как в самые тяжелые минуты вспоминал ее лицо, ее прикосновение, ее патронус.
— Значит, они у вас все-таки не похожие, а одинаковые? — Невилл давно тоже перебрался со стула в кровать, и теперь свесил голову, глядя на него. К счастью, уже без неприязни.
— Да, они у нас одинаковые…
— Так вы ее тогда и полюбили? С первого взгляда?
Родольфус хмыкнул. Какое там… Много лет он вообще даже не думал о ней ничего подобного. И потом в голову бы не пришло, если бы она сама его не…
— Пожалуй, с первого поцелуя, — тихо сказал. В ответ — ровное сопение, заснул все-таки мальчишка. А от самого Родольфуса сон ушел, не догонишь. Только оставалось, что сидеть и вспоминать дальше: про свое освобождение, про их с Беллой неудачную попытку вновь привыкнуть друг к другу, почувствовать себя семьей. Про развод и свою хандру после. Про поездку в Англию с дурацкой надеждой — что Алиса, однажды вернув его чуть ли не с того света, снова что-нибудь придумает, даст ему силы жить. Любил ли он тогда ее? Трудно сказать. Пожалуй, он в нее верил — как дети порой верят в сказки.
А потом как-то увидел: в обнимку с мужем, смеющуюся, счастливую… без него. И желание осталось только одно — объяснить, что именно по ее вине он теперь болтается по жизни, как лишний ингредиент в зелье. Пусть узнает, куда приводят благие намерения!
Нет, конечно, он Алису не выслеживал. Но уже через неделю знал, что застать одну ее почти невозможно: допоздна на работе, потом через камин домой, где ее уже ждет верный супруг. Если, конечно, тот не на дежурстве. И не в Мунго — приходит в себя после очередного рейда.
Но домой к ней тоже идти не стоило — туда в любой момент могли заявиться или ее родители, или, еще хуже, свекровь. Почему он не желал столкнуться ни с кем из них (все-таки не рога он собирался наставлять их сыну и зятю, а так — поговорить хотел), Родольфус не знал. Предчувствовал, куда вывернет их разговор? Ни черта он не предчувствовал, но все равно хотел увидеться наедине, без свидетелей.
Поселился он тогда в одном из самых паршивых номеров «Дырявого Котла»: чтобы ни на секунду не забыть о том, что его жизнь после расставания с Беллой превратилась в полную тухлятину. А живя в роскошной квартире, где об удобстве дорогого жильца заботилось не меньше пары домовиков, предаваться подобным мыслям было бы куда сложнее. Глядишь, они бы и сменились более радужными к тому времени, когда ему удалось столкнуться с Алисой на углу Косого и Жемчужного переулков. Случайно, конечно. Почти.
— Вы, — она рассеянно, будто на пустое место, взглянула, и злость, которую Родольфус старательно подогревал в себе все это время, снова всколыхнулась. Бесцеремонно схватил за локоть и заговорил. Сперва пытался сдерживаться — все-таки центральная улица, плюнь — и попадешь в аврора. Если сильно не повезет, этим аврором окажется ее муж. А не везло Родольфусу в последнее время сильно.
Потом заорал, обвиняя ее во всем.
Похоже, мадам Лонгботтом и сама не желала всеобщего внимания. Иначе, зачем бы ей аппарировать неизвестно куда вместе с ним? Чуть успел собраться, сосредоточиться, а то в мокром от дождя парке она бы оказалась одна. В крайнем случае — с его лацканами в кулаках и болтавшейся между ними головой.
Поднялся на ноги — приземлились все-таки неудачно. Выяснил, что и конечности на месте, и задница никуда не делась — можно уронить ее на высушенную взмахом палочки скамейку. Алиса тоже присела, взглянула доброжелательно:
— Продолжайте.
От такой наглости он чуть все слова не позабыл. Потом забормотал, уже без прежнего воодушевления, что она зря тогда, одиннадцать лет назад, полезла, куда не звали. Ведь то, что с ним теперь происходит, нельзя назвать жизнью при всем желании. Что сама Алиса — дура, самоуверенная, эгоистичная дура, считающая свои идиотские, они же гриффиндорские, ценности вечными и важнейшими.
Потом, кажется, увлекся и пропустил момент, когда вежливое полу-внимание Алисы сменилось сперва возмущением, а потом откровенным бешенством. По крайней мере, пощечина, которую она ему отвесила после фразы: «Лучше бы меня тогда дементор поцеловал!» — его удивила.
— Конечно, лучше! — зашипела она разъяренной кошкой. — А что плохого — лежишь себе в специальном отделении, тепло, светло и мухи не кусают! А может, и не светло, и кусают, только тебе уже начхать! Не надо ни думать, ни отвечать за слова и поступки, ни пытаться как-то выплыть из всего этого дерьма, куда ты… Ты, а не я тебя, понял?! Ты себя туда загнал!
— Значит, они у вас все-таки не похожие, а одинаковые? — Невилл давно тоже перебрался со стула в кровать, и теперь свесил голову, глядя на него. К счастью, уже без неприязни.
— Да, они у нас одинаковые…
— Так вы ее тогда и полюбили? С первого взгляда?
Родольфус хмыкнул. Какое там… Много лет он вообще даже не думал о ней ничего подобного. И потом в голову бы не пришло, если бы она сама его не…
— Пожалуй, с первого поцелуя, — тихо сказал. В ответ — ровное сопение, заснул все-таки мальчишка. А от самого Родольфуса сон ушел, не догонишь. Только оставалось, что сидеть и вспоминать дальше: про свое освобождение, про их с Беллой неудачную попытку вновь привыкнуть друг к другу, почувствовать себя семьей. Про развод и свою хандру после. Про поездку в Англию с дурацкой надеждой — что Алиса, однажды вернув его чуть ли не с того света, снова что-нибудь придумает, даст ему силы жить. Любил ли он тогда ее? Трудно сказать. Пожалуй, он в нее верил — как дети порой верят в сказки.
А потом как-то увидел: в обнимку с мужем, смеющуюся, счастливую… без него. И желание осталось только одно — объяснить, что именно по ее вине он теперь болтается по жизни, как лишний ингредиент в зелье. Пусть узнает, куда приводят благие намерения!
Нет, конечно, он Алису не выслеживал. Но уже через неделю знал, что застать одну ее почти невозможно: допоздна на работе, потом через камин домой, где ее уже ждет верный супруг. Если, конечно, тот не на дежурстве. И не в Мунго — приходит в себя после очередного рейда.
Но домой к ней тоже идти не стоило — туда в любой момент могли заявиться или ее родители, или, еще хуже, свекровь. Почему он не желал столкнуться ни с кем из них (все-таки не рога он собирался наставлять их сыну и зятю, а так — поговорить хотел), Родольфус не знал. Предчувствовал, куда вывернет их разговор? Ни черта он не предчувствовал, но все равно хотел увидеться наедине, без свидетелей.
Поселился он тогда в одном из самых паршивых номеров «Дырявого Котла»: чтобы ни на секунду не забыть о том, что его жизнь после расставания с Беллой превратилась в полную тухлятину. А живя в роскошной квартире, где об удобстве дорогого жильца заботилось не меньше пары домовиков, предаваться подобным мыслям было бы куда сложнее. Глядишь, они бы и сменились более радужными к тому времени, когда ему удалось столкнуться с Алисой на углу Косого и Жемчужного переулков. Случайно, конечно. Почти.
— Вы, — она рассеянно, будто на пустое место, взглянула, и злость, которую Родольфус старательно подогревал в себе все это время, снова всколыхнулась. Бесцеремонно схватил за локоть и заговорил. Сперва пытался сдерживаться — все-таки центральная улица, плюнь — и попадешь в аврора. Если сильно не повезет, этим аврором окажется ее муж. А не везло Родольфусу в последнее время сильно.
Потом заорал, обвиняя ее во всем.
Похоже, мадам Лонгботтом и сама не желала всеобщего внимания. Иначе, зачем бы ей аппарировать неизвестно куда вместе с ним? Чуть успел собраться, сосредоточиться, а то в мокром от дождя парке она бы оказалась одна. В крайнем случае — с его лацканами в кулаках и болтавшейся между ними головой.
Поднялся на ноги — приземлились все-таки неудачно. Выяснил, что и конечности на месте, и задница никуда не делась — можно уронить ее на высушенную взмахом палочки скамейку. Алиса тоже присела, взглянула доброжелательно:
— Продолжайте.
От такой наглости он чуть все слова не позабыл. Потом забормотал, уже без прежнего воодушевления, что она зря тогда, одиннадцать лет назад, полезла, куда не звали. Ведь то, что с ним теперь происходит, нельзя назвать жизнью при всем желании. Что сама Алиса — дура, самоуверенная, эгоистичная дура, считающая свои идиотские, они же гриффиндорские, ценности вечными и важнейшими.
Потом, кажется, увлекся и пропустил момент, когда вежливое полу-внимание Алисы сменилось сперва возмущением, а потом откровенным бешенством. По крайней мере, пощечина, которую она ему отвесила после фразы: «Лучше бы меня тогда дементор поцеловал!» — его удивила.
— Конечно, лучше! — зашипела она разъяренной кошкой. — А что плохого — лежишь себе в специальном отделении, тепло, светло и мухи не кусают! А может, и не светло, и кусают, только тебе уже начхать! Не надо ни думать, ни отвечать за слова и поступки, ни пытаться как-то выплыть из всего этого дерьма, куда ты… Ты, а не я тебя, понял?! Ты себя туда загнал!
Страница 38 из 75
