Фандом: Дом, в котором. «Мир — паутина, а я в её центре».
Добавить в моё избранное
5 мин, 53 сек 18851
From the growth underneath the closed mouth
You'll catch if you listen
Rack-trapped cubist vowels.
Разросшиеся внутри, за немым ртом,
Вы уловите их, если вслушаетесь —
Пленные схематические гласные.
Bauhaus — Mask.
Два мальчика смотрели друг на друга. Один из них — ходячий — вошёл в комнату и застыл на пороге, уставившись на хозяина, сидевшего в коляске. Незваный гость всего лишь искал пустую палату или подсобку, где можно было не задыхаться. Он думал, что все младшие, и колясники в том числе, выходили в это время из палат, играли в карты, воровали у старших курево. Они смотрели на него, как на прокаженного. Даже среди этих он отличился. Он выбивал им зубы, бил в живот, а после — со злой радостью выискивал оставленные раны и синяки. Он всегда дрался. Без повода. Его это умиротворяло. Ни выговоры, ни удары, ни пинки собравшихся в кучу калеченных на него не действовали.
Но перед этим, самым уродливым из уродов, он, потрясённый, замер.
Он не знал, что вошёл в дверь, которая для других его ровесников была всё равно что стена.
Он пялился, но Мавр привык — он просто не видел других взглядов. Правда, обычно они были спрятаны, как дерьмо под ковром. Видишь ты или не видишь, а обоняние не подводит. Зато этот выставил дерьмо наружу: «Вот оно, давай, понюхай его!»
— И что, — Мавр не спрашивал, а побуждал к действиям своим старым голосом.
Гость медленно подошёл, взгляд перемещался от лица Мавра, к его ладоням и ступням. Отвращение исчезло, оставив на своём месте потрясение.
Рожа и тело — синяк. Кожа тонкая, как тысячелетняя папиросная бумага, на ладонях — незаживающие язвы. Младенцем Мавр быстро перестал плакать. Долго он не знал, что можно жить без боли, а узнав, не мог понять умом. Боль — такая же часть его, как глаза, волосы или пальцы. Разве у других — иначе?
Гость сел перед Мавром и смотрел на него, а потом показал на своё горло и покачал головой.
Мавр закрыл ему веки пальцами, словно мертвецу, и произнёс шипящим голосом:
— Ты нездешний, не природный, неправильный, как Могильник, знаешь? Это о тебе говорили, как о самом проблемном из младших.
Гость наклонил голову вбок, плавно, словно боясь спугнуть Мавра, но пожелав показать ему своё удивление.
— Мне не нужно быть где-то, чтобы знать всё. Мне не нужно задавать вопросы, чтобы узнать. Я нашёл путь, я умею видеть. Мир — паутина, а я в её центре.
Гость ничего не понял, он слушал ветер в голосе Мавра, ветер, гонявший сухую листву. Воспоминание о прогулках на природу с родителями и сестрой ожили на одно мгновение, чтобы умереть и не возрождаться.
Если прислушиваешься, то узнаёшь.
— У тебя ещё нет клички.
Гость прислушивался.
— Ты сможешь пройти через все двери и стены, но только один раз. Пойдёшь назад — потеряешь себя. Ты — Гвоздь.
Последние слова вошли в гостя. Вошли и остались там навсегда.
Шелест, запах земли после дождя исчезли, остались только Мавр и Гвоздь, слушавший голос Мавра, слова Мавра, слишком странного, слишком взрослого. От него пахло болезнью, внутри лопались слабые сосуды, чаще оставаясь под кожей, реже — высушиваемые воздухом, а под всем этим жила гниль. Как у Гвоздя, только он её не боялся.
Мавр говорил, его слова обтекали Гвоздя, как лёгкое дуновение пахнувшего влажной землёй воздуха. Появились и исчезли, оставив за собой что-то.
Вернулось…
— Можешь лечь.
Гвоздь, заворожённый, пошёл к чужой кровати, едва его голова коснулась подушки, он провалился в темноту, обхватившую его ласковыми руками, напевавшую колыбельную о бесконечном ночном небе голосом Мавра.
Его привезли неделю назад. Столько же времени он проводил ночи, глядя в потолок. Он мог пробить любую из стен и пробил ту, что вела в палату Мавра.
И не собирался уходить.
Мавр лёг рядом с Гвоздём, упиваясь незнакомым теплом чужого тела…
Проснулся Мавр в полной темноте, лёжа лицом к Гвоздю и чувствуя его горячее дыхание. Он проснулся, потому что услышал крик. Другие его не слышали, потому что не прислушивались. Его он слышал множество раз, но чем дальше — тем реже. Этот раз стал первым за три месяца.
Мавр неуклюже переместился в коляску. Они выехали вдвоём: он и пульсирующая боль, сопровождавшая его повсюду.
Он ехал коридорами, светящимися в темноте, зеркальными, в них отражались Тени, проводившие его равнодушными взглядами. Уже никто, они — пустые оболочки, тени тех, кто умер в муках и не пожелал уйти, истончившиеся из-за этого настолько, что утратили себя.
Они не боялись света, просто в темноте и полумраке их было легче увидеть.
Мавр толкнул дверь и въехал.
Темноволосая девочка металась по кровати. Красивые длинные волосы словно слиплись в неаккуратные пряди, дыхание участилось.
You'll catch if you listen
Rack-trapped cubist vowels.
Разросшиеся внутри, за немым ртом,
Вы уловите их, если вслушаетесь —
Пленные схематические гласные.
Bauhaus — Mask.
Два мальчика смотрели друг на друга. Один из них — ходячий — вошёл в комнату и застыл на пороге, уставившись на хозяина, сидевшего в коляске. Незваный гость всего лишь искал пустую палату или подсобку, где можно было не задыхаться. Он думал, что все младшие, и колясники в том числе, выходили в это время из палат, играли в карты, воровали у старших курево. Они смотрели на него, как на прокаженного. Даже среди этих он отличился. Он выбивал им зубы, бил в живот, а после — со злой радостью выискивал оставленные раны и синяки. Он всегда дрался. Без повода. Его это умиротворяло. Ни выговоры, ни удары, ни пинки собравшихся в кучу калеченных на него не действовали.
Но перед этим, самым уродливым из уродов, он, потрясённый, замер.
Он не знал, что вошёл в дверь, которая для других его ровесников была всё равно что стена.
Он пялился, но Мавр привык — он просто не видел других взглядов. Правда, обычно они были спрятаны, как дерьмо под ковром. Видишь ты или не видишь, а обоняние не подводит. Зато этот выставил дерьмо наружу: «Вот оно, давай, понюхай его!»
— И что, — Мавр не спрашивал, а побуждал к действиям своим старым голосом.
Гость медленно подошёл, взгляд перемещался от лица Мавра, к его ладоням и ступням. Отвращение исчезло, оставив на своём месте потрясение.
Рожа и тело — синяк. Кожа тонкая, как тысячелетняя папиросная бумага, на ладонях — незаживающие язвы. Младенцем Мавр быстро перестал плакать. Долго он не знал, что можно жить без боли, а узнав, не мог понять умом. Боль — такая же часть его, как глаза, волосы или пальцы. Разве у других — иначе?
Гость сел перед Мавром и смотрел на него, а потом показал на своё горло и покачал головой.
Мавр закрыл ему веки пальцами, словно мертвецу, и произнёс шипящим голосом:
— Ты нездешний, не природный, неправильный, как Могильник, знаешь? Это о тебе говорили, как о самом проблемном из младших.
Гость наклонил голову вбок, плавно, словно боясь спугнуть Мавра, но пожелав показать ему своё удивление.
— Мне не нужно быть где-то, чтобы знать всё. Мне не нужно задавать вопросы, чтобы узнать. Я нашёл путь, я умею видеть. Мир — паутина, а я в её центре.
Гость ничего не понял, он слушал ветер в голосе Мавра, ветер, гонявший сухую листву. Воспоминание о прогулках на природу с родителями и сестрой ожили на одно мгновение, чтобы умереть и не возрождаться.
Если прислушиваешься, то узнаёшь.
— У тебя ещё нет клички.
Гость прислушивался.
— Ты сможешь пройти через все двери и стены, но только один раз. Пойдёшь назад — потеряешь себя. Ты — Гвоздь.
Последние слова вошли в гостя. Вошли и остались там навсегда.
Шелест, запах земли после дождя исчезли, остались только Мавр и Гвоздь, слушавший голос Мавра, слова Мавра, слишком странного, слишком взрослого. От него пахло болезнью, внутри лопались слабые сосуды, чаще оставаясь под кожей, реже — высушиваемые воздухом, а под всем этим жила гниль. Как у Гвоздя, только он её не боялся.
Мавр говорил, его слова обтекали Гвоздя, как лёгкое дуновение пахнувшего влажной землёй воздуха. Появились и исчезли, оставив за собой что-то.
Вернулось…
— Можешь лечь.
Гвоздь, заворожённый, пошёл к чужой кровати, едва его голова коснулась подушки, он провалился в темноту, обхватившую его ласковыми руками, напевавшую колыбельную о бесконечном ночном небе голосом Мавра.
Его привезли неделю назад. Столько же времени он проводил ночи, глядя в потолок. Он мог пробить любую из стен и пробил ту, что вела в палату Мавра.
И не собирался уходить.
Мавр лёг рядом с Гвоздём, упиваясь незнакомым теплом чужого тела…
Проснулся Мавр в полной темноте, лёжа лицом к Гвоздю и чувствуя его горячее дыхание. Он проснулся, потому что услышал крик. Другие его не слышали, потому что не прислушивались. Его он слышал множество раз, но чем дальше — тем реже. Этот раз стал первым за три месяца.
Мавр неуклюже переместился в коляску. Они выехали вдвоём: он и пульсирующая боль, сопровождавшая его повсюду.
Он ехал коридорами, светящимися в темноте, зеркальными, в них отражались Тени, проводившие его равнодушными взглядами. Уже никто, они — пустые оболочки, тени тех, кто умер в муках и не пожелал уйти, истончившиеся из-за этого настолько, что утратили себя.
Они не боялись света, просто в темноте и полумраке их было легче увидеть.
Мавр толкнул дверь и въехал.
Темноволосая девочка металась по кровати. Красивые длинные волосы словно слиплись в неаккуратные пряди, дыхание участилось.
Страница 1 из 2
