Фандом: Ориджиналы. Говорят, сложнее всего работать с родными, будь то медицинская помощь, экстремальный туризм или отделочные работы. А уж если твои родственники — эльфы, при том, что ты сам острыми ушами похвастаться не можешь… Но нет такого, с чем бы не справились талант и поддержка со стороны любимого супруга. В конце концов, главное — любовь и понимание в семье…
Добавить в моё избранное
51 мин, 40 сек 2257
О делах дома Рил предпочитал с Янисом не говорить. Не потому, что опять отгораживал горгону от всего важного — нет, он честно пересказывал разговоры с Тукданом и общее настроение публики. Просто это самое настроение колыхалось из стороны в сторону, будто студенистое желе, никак не желая успокоиться. То эльфы подкидывали пару фактов, то всплывали моменты вроде того, где Рилонар был ранен, защищая доброе имя мастера и супруга… Все было слишком сложно даже для Рила.
Например, та же дуэль. Нет, он предполагал и опасался чего-то подобного, почему и начал тренироваться с отцом, восстанавливая былой навык, но вот так грубо, в лоб? Кому это могло быть выгодно? Чья-то самодеятельность? Часть общего плана? Рилонар терялся в догадках, советовался с матерью, пытался разобраться и понять, что вообще творится.
К тому же что-то не упускали возможности внести еще большую путаницу и наги — Наиша с восхитительным нахальством гнула линию «Как же хороши должны быть работы, если светлые смирились с изображением дроу на своих землях и не посмели испортить статую». Те, кто хоть немного понимал психологию эльфов, знали, что остроухие так не поступили бы в принципе… но неожиданно много оказалось и тех, кто в эту версию верил. А сами светлые даже растерялись слегка, не зная, что противопоставить такой незамутненной наглости.
Янис происходящее отслеживал постольку-постольку. То, что господин Тукдан все-таки не стал разрывать контракт с проблемным мастером, горгону порадовало, но разобраться в хитросплетениях поднявшейся дипломатической возни было слишком сложно. И Ян предпочел отдаться творчеству — так у него получалось воздействовать на мир гораздо лучше.
В этот раз горгона даже не пытался делиться ни с кем идеями. Наоборот, попросил ба предоставить ему закрытую площадку и никого-никого не пускать. Нагайна могла бы встревожиться, но Ян так сиял вдохновением, что Наиша невольно почувствовала себя девочкой-подростком, которой не терпится найти наверняка припрятанный родителями подарок, хотя до дня рождения еще далеко. И Янис, паршивец этакий, все прекрасно понял, иначе бы не улыбался так лукаво. Любопытство оказалось страшным испытанием — Наиша видела, какую красоту сотворил Ян у светлых, и, когда горгона попросил пригласить родителей на послезавтра, от тайного подглядывания, что же он такого наваял, удержала отнюдь не гордость, а желание увидеть статую — или статуи — во всем великолепии.
Предоставленная Янису площадка в этот раз была довольно обширной — по сути, это была целая площадь совсем рядом с порталом, — и шатра никто не ставил. Обошлись магическими ширмами по периметру. И когда их убрали, на какой-то миг показалось, что в центре площади переливаются несколько языков теплого солнечного пламени.
Янис улыбнулся и приглашающе повел рукой.
Три плавно изогнутые стелы — словно и впрямь мягкое, ласковое пламя. Цитрин, сердолик, янтарь… Если смотреть со стороны, то видны были лишь они. Но стоило шагнуть ближе, зайти с нужной стороны, как в переливах камня проступали созданные скульптором картины.
Малыш, с робкой улыбкой протягивающий вверх маленького зверька. Ребенок, радостно виснущий на шее у взрослых. И свернувшийся клубочком в надежных родительских объятиях змееныш, от которого прямо-таки веяло чистым и незамутненным счастьем. Фигуры же родителей были показаны лишь контурами, без деталей — так раньше изображали божеств, не имеющих земных воплощений. Благих и добрых божеств, которыми и должны быть родители для маленького ребенка… Солнечно-чистый цитрин как нельзя лучше передавал чистоту и цельность детского восприятия, когда мир простой и удивительный, а за спиной всегда стоят два благих божества. Когда любить так же просто и естественно, как дышать.
Вторая стела была темнее — и одновременно жарче. Сердолик, ставший материалом, перетекал от почти коричневых тонов до оранжевых, словно исполненных внутреннего свечения и жара. И вслед за сменой оттенков преображались и фигуры на гранях.
Самый темный, красно-коричневый фон — и двое, столкнувшиеся взглядами. Пока еще неуверенно протягивающие навстречу друг другу руки. Вдруг вспыхнувшая симпатия, интерес, робко толкнувшееся внутри чувство…
Вторая грань — те же двое, сплетшиеся в страстном поцелуе. Крепкие объятия, закинутые на шею руки, вытянувшееся в струнку в попытке прижаться как можно плотнее тело… Ничего непристойного, но щеки невольно заливает румянцем — такая жгучая энергетика исходит от этого поцелуя.
И третья картина, исполненная того самого исходящего из глубин камня жара. Двое, просто стоящие рядом и держащиеся за руки, но Янис, не вдаваясь в излишнюю детализацию, смог передать захватывающее дух чувство близости. Уже не страсть, но любовь. Нельзя было понять, кого именно изобразил скульптор — силуэты специально были оставлены неясно-размытыми. Лишь два акцента — взгляды и переплетенные в нежном пожатии пальцы.
Например, та же дуэль. Нет, он предполагал и опасался чего-то подобного, почему и начал тренироваться с отцом, восстанавливая былой навык, но вот так грубо, в лоб? Кому это могло быть выгодно? Чья-то самодеятельность? Часть общего плана? Рилонар терялся в догадках, советовался с матерью, пытался разобраться и понять, что вообще творится.
К тому же что-то не упускали возможности внести еще большую путаницу и наги — Наиша с восхитительным нахальством гнула линию «Как же хороши должны быть работы, если светлые смирились с изображением дроу на своих землях и не посмели испортить статую». Те, кто хоть немного понимал психологию эльфов, знали, что остроухие так не поступили бы в принципе… но неожиданно много оказалось и тех, кто в эту версию верил. А сами светлые даже растерялись слегка, не зная, что противопоставить такой незамутненной наглости.
Янис происходящее отслеживал постольку-постольку. То, что господин Тукдан все-таки не стал разрывать контракт с проблемным мастером, горгону порадовало, но разобраться в хитросплетениях поднявшейся дипломатической возни было слишком сложно. И Ян предпочел отдаться творчеству — так у него получалось воздействовать на мир гораздо лучше.
В этот раз горгона даже не пытался делиться ни с кем идеями. Наоборот, попросил ба предоставить ему закрытую площадку и никого-никого не пускать. Нагайна могла бы встревожиться, но Ян так сиял вдохновением, что Наиша невольно почувствовала себя девочкой-подростком, которой не терпится найти наверняка припрятанный родителями подарок, хотя до дня рождения еще далеко. И Янис, паршивец этакий, все прекрасно понял, иначе бы не улыбался так лукаво. Любопытство оказалось страшным испытанием — Наиша видела, какую красоту сотворил Ян у светлых, и, когда горгона попросил пригласить родителей на послезавтра, от тайного подглядывания, что же он такого наваял, удержала отнюдь не гордость, а желание увидеть статую — или статуи — во всем великолепии.
Предоставленная Янису площадка в этот раз была довольно обширной — по сути, это была целая площадь совсем рядом с порталом, — и шатра никто не ставил. Обошлись магическими ширмами по периметру. И когда их убрали, на какой-то миг показалось, что в центре площади переливаются несколько языков теплого солнечного пламени.
Янис улыбнулся и приглашающе повел рукой.
Три плавно изогнутые стелы — словно и впрямь мягкое, ласковое пламя. Цитрин, сердолик, янтарь… Если смотреть со стороны, то видны были лишь они. Но стоило шагнуть ближе, зайти с нужной стороны, как в переливах камня проступали созданные скульптором картины.
Малыш, с робкой улыбкой протягивающий вверх маленького зверька. Ребенок, радостно виснущий на шее у взрослых. И свернувшийся клубочком в надежных родительских объятиях змееныш, от которого прямо-таки веяло чистым и незамутненным счастьем. Фигуры же родителей были показаны лишь контурами, без деталей — так раньше изображали божеств, не имеющих земных воплощений. Благих и добрых божеств, которыми и должны быть родители для маленького ребенка… Солнечно-чистый цитрин как нельзя лучше передавал чистоту и цельность детского восприятия, когда мир простой и удивительный, а за спиной всегда стоят два благих божества. Когда любить так же просто и естественно, как дышать.
Вторая стела была темнее — и одновременно жарче. Сердолик, ставший материалом, перетекал от почти коричневых тонов до оранжевых, словно исполненных внутреннего свечения и жара. И вслед за сменой оттенков преображались и фигуры на гранях.
Самый темный, красно-коричневый фон — и двое, столкнувшиеся взглядами. Пока еще неуверенно протягивающие навстречу друг другу руки. Вдруг вспыхнувшая симпатия, интерес, робко толкнувшееся внутри чувство…
Вторая грань — те же двое, сплетшиеся в страстном поцелуе. Крепкие объятия, закинутые на шею руки, вытянувшееся в струнку в попытке прижаться как можно плотнее тело… Ничего непристойного, но щеки невольно заливает румянцем — такая жгучая энергетика исходит от этого поцелуя.
И третья картина, исполненная того самого исходящего из глубин камня жара. Двое, просто стоящие рядом и держащиеся за руки, но Янис, не вдаваясь в излишнюю детализацию, смог передать захватывающее дух чувство близости. Уже не страсть, но любовь. Нельзя было понять, кого именно изобразил скульптор — силуэты специально были оставлены неясно-размытыми. Лишь два акцента — взгляды и переплетенные в нежном пожатии пальцы.
Страница 14 из 15
