Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
Добавить в моё избранное
111 мин, 11 сек 12337
Девчонка бледнеет: наверняка уже наслышана, что эта рыжая бестия с живым зеленым взглядом — пассия вредного, старого, злобного химика.
— П-п-платье… — заикаясь, говорит Лавгуд.
— Иди сюда, — меняет гнев на милость Лили. — У меня были в сумочке иголка с ниткой…
Вручив девчонке катушку, Лили выпроваживает ее за дверь, закатывает рукава и помогает мне убираться. Закончив, она залезает на парту и растягивается на ней, раскинув руки:
— Какой был ужасный день…
Она взахлеб рассказывает обо всем подряд, а я, забыв о мокрой тряпке на полированном столе, любуюсь ей — рыжая, как солнце, чистая, свежая и… моя. Невероятно. Просто невероятно. Она — моя.
Когда все это между нами закрутилось, я уже и не помню. Хохотушка-второкурсница с наглым язычком, умная, всегда радостная, будто брызжущее светом солнце. Как она бойко рассказывала о свойствах альдегидов, как рисовала на доске широкие, сложные схемы, лишь иногда сбиваясь и стирая неточности облизанным пальцем. Я ловил себя на мысли, что все чаще спрашиваю ее, чтобы после трудного, нудного урока мои уши отдохнули… Вместе с глазами. Постепенно это переросло в болезненную одержимость… Как же я хотел хотя бы прикоснуться, но останавливал себя: ты что, Снейп, она же совсем еще ребенок. Не пропадать южной лилии в объятиях корявого пня…
Это безумие продолжалось, пока однажды Лили не осталась после пар, не закрыла на щеколду дверь и не поцеловала меня, всего одним жестом утвердив свои на меня права. Более я сопротивляться не смел.
— Я устала, Северус, — тихо говорит она, прикрыв глаза. — Поехали домой? Я ужин приготовлю…
Когда я помогаю Лили сесть в машину, я ловлю на себе взгляд чьих-то глаз, но когда оборачиваюсь, уже не вижу никого.
День не заладился с самого утра — по пути домой мы попадаем в гигантскую пробку. Машины, машины, машины вокруг: стоят, гудят, кто-то скандалит на обочине, полисмены растаскивают передравшихся хозяев Тойоты и красавца-джипа, перекрывшего из-за проколотой шины половину пути. Лили скучает и уже десятую минуту красит ресницы, поворачиваясь то так, то эдак, чтобы видеть себя всю в маленьком зеркальце пудреницы.
— Ты — не Том Сойер, а твои глаза — не забор, — не сдерживаюсь я.
Лили удивленно хлопает огромными чернющими ресницами. Из-за обилия туши они даже слипаются.
— Что?
— Говорю, перестань малеваться. Во всем должна быть мера.
— Северус, не зуди, — отмахивается Лили, снова принимаясь за макияж. — Это сейчас модно, тебе не понять.
— Куда мне, — не сдерживаюсь я. — Я же старый пень. Или как там меня назвала твоя подружка Макдональд?
— Мэри ляпнула, не подумав, а ты за это снизил ей балл на контрольной.
— Умоляю тебя, — фыркаю я, перестраиваясь в соседний ряд — движение наконец-то пошло. — Если бы она не рисовала на полях вместо того, чтобы описывать взаимодействие диена с диенофилом, я бы поставил ей как минимум «B».
— Ты бы поставил, — бурчит Лили. — Как же.
— Что???
— Ничего, родной, — улыбается Лили и лезет целоваться.
В результате я не только чиркаю шиной по поребрику, едва избегая встречи с фонарным столбом, но и оказываюсь весь в липкой дряни, которую современные девицы называют блеском для губ.
— Лили, ради всего святого, вынь химию и учи, иначе живыми мы точно не доедем! — рычу я, молясь, чтобы моих маневров по дороге не заметили полисмены.
Лили замирает на своем сидении, и только через десять минут решается хихикнуть:
— Ты весь в розовом блеске. С блестками.
— Переживу, — коротко шиплю я, сворачивая во двор.
Весь вечер Лили ведет себя тише воды, ниже травы — готовит вкуснейший ужин, прибирается в доме, весело напевая модные писклявые песенки современных «музыкантов», которые я, к слову, не перевариваю, корпит над тестом к завтрашней контрольной по математическому анализу. Когда я незаметно для нее вхожу в спальню, Лили сидит на кровати, скрестив ноги, недвижимо замерев над тестом. Не ново — Лили презирает широкий дубовый стол, который я приобрел в кабинет, и занимается прямо на кровати, не первый раз пачкая простыни своими фломастерами и «выделителями». Рыжие волосы, которые не может удержать ни одна заколка, рассыпались по плечам и еле заметно сияют в свете ночника. Подавляю в себе желание запустить в эти волосы пальцы и зарыться в них лицом: они всегда пахнут «Дикой лилией», любимым шампунем Лили — странный микс горького и сладкого ароматов. Лили всегда смеется, когда я играю ее волосами, и ругается, что после моих рук ни одна расческа их не берет.
— Глаза испортишь, — говорю я, включая верхний свет.
Лили испуганно оборачивается. Так вот оно что! Все это время, пока я думал, что Лили усердно занимается, она наводила марафет! И на одеяле не ручки-тетрадки разбросаны, а внушительный женский арсенал блесков, помад, теней, пудр, флакончиков, скляночек, пузырьков, притирок, кремов и прочей чепухи.
— П-п-платье… — заикаясь, говорит Лавгуд.
— Иди сюда, — меняет гнев на милость Лили. — У меня были в сумочке иголка с ниткой…
Вручив девчонке катушку, Лили выпроваживает ее за дверь, закатывает рукава и помогает мне убираться. Закончив, она залезает на парту и растягивается на ней, раскинув руки:
— Какой был ужасный день…
Она взахлеб рассказывает обо всем подряд, а я, забыв о мокрой тряпке на полированном столе, любуюсь ей — рыжая, как солнце, чистая, свежая и… моя. Невероятно. Просто невероятно. Она — моя.
Когда все это между нами закрутилось, я уже и не помню. Хохотушка-второкурсница с наглым язычком, умная, всегда радостная, будто брызжущее светом солнце. Как она бойко рассказывала о свойствах альдегидов, как рисовала на доске широкие, сложные схемы, лишь иногда сбиваясь и стирая неточности облизанным пальцем. Я ловил себя на мысли, что все чаще спрашиваю ее, чтобы после трудного, нудного урока мои уши отдохнули… Вместе с глазами. Постепенно это переросло в болезненную одержимость… Как же я хотел хотя бы прикоснуться, но останавливал себя: ты что, Снейп, она же совсем еще ребенок. Не пропадать южной лилии в объятиях корявого пня…
Это безумие продолжалось, пока однажды Лили не осталась после пар, не закрыла на щеколду дверь и не поцеловала меня, всего одним жестом утвердив свои на меня права. Более я сопротивляться не смел.
— Я устала, Северус, — тихо говорит она, прикрыв глаза. — Поехали домой? Я ужин приготовлю…
Когда я помогаю Лили сесть в машину, я ловлю на себе взгляд чьих-то глаз, но когда оборачиваюсь, уже не вижу никого.
День не заладился с самого утра — по пути домой мы попадаем в гигантскую пробку. Машины, машины, машины вокруг: стоят, гудят, кто-то скандалит на обочине, полисмены растаскивают передравшихся хозяев Тойоты и красавца-джипа, перекрывшего из-за проколотой шины половину пути. Лили скучает и уже десятую минуту красит ресницы, поворачиваясь то так, то эдак, чтобы видеть себя всю в маленьком зеркальце пудреницы.
— Ты — не Том Сойер, а твои глаза — не забор, — не сдерживаюсь я.
Лили удивленно хлопает огромными чернющими ресницами. Из-за обилия туши они даже слипаются.
— Что?
— Говорю, перестань малеваться. Во всем должна быть мера.
— Северус, не зуди, — отмахивается Лили, снова принимаясь за макияж. — Это сейчас модно, тебе не понять.
— Куда мне, — не сдерживаюсь я. — Я же старый пень. Или как там меня назвала твоя подружка Макдональд?
— Мэри ляпнула, не подумав, а ты за это снизил ей балл на контрольной.
— Умоляю тебя, — фыркаю я, перестраиваясь в соседний ряд — движение наконец-то пошло. — Если бы она не рисовала на полях вместо того, чтобы описывать взаимодействие диена с диенофилом, я бы поставил ей как минимум «B».
— Ты бы поставил, — бурчит Лили. — Как же.
— Что???
— Ничего, родной, — улыбается Лили и лезет целоваться.
В результате я не только чиркаю шиной по поребрику, едва избегая встречи с фонарным столбом, но и оказываюсь весь в липкой дряни, которую современные девицы называют блеском для губ.
— Лили, ради всего святого, вынь химию и учи, иначе живыми мы точно не доедем! — рычу я, молясь, чтобы моих маневров по дороге не заметили полисмены.
Лили замирает на своем сидении, и только через десять минут решается хихикнуть:
— Ты весь в розовом блеске. С блестками.
— Переживу, — коротко шиплю я, сворачивая во двор.
Весь вечер Лили ведет себя тише воды, ниже травы — готовит вкуснейший ужин, прибирается в доме, весело напевая модные писклявые песенки современных «музыкантов», которые я, к слову, не перевариваю, корпит над тестом к завтрашней контрольной по математическому анализу. Когда я незаметно для нее вхожу в спальню, Лили сидит на кровати, скрестив ноги, недвижимо замерев над тестом. Не ново — Лили презирает широкий дубовый стол, который я приобрел в кабинет, и занимается прямо на кровати, не первый раз пачкая простыни своими фломастерами и «выделителями». Рыжие волосы, которые не может удержать ни одна заколка, рассыпались по плечам и еле заметно сияют в свете ночника. Подавляю в себе желание запустить в эти волосы пальцы и зарыться в них лицом: они всегда пахнут «Дикой лилией», любимым шампунем Лили — странный микс горького и сладкого ароматов. Лили всегда смеется, когда я играю ее волосами, и ругается, что после моих рук ни одна расческа их не берет.
— Глаза испортишь, — говорю я, включая верхний свет.
Лили испуганно оборачивается. Так вот оно что! Все это время, пока я думал, что Лили усердно занимается, она наводила марафет! И на одеяле не ручки-тетрадки разбросаны, а внушительный женский арсенал блесков, помад, теней, пудр, флакончиков, скляночек, пузырьков, притирок, кремов и прочей чепухи.
Страница 2 из 32
