Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
Добавить в моё избранное
111 мин, 11 сек 12380
— Сова?
— Луна в прошлом году подобрала совенка, — говорит Ксенофилиус, свободной рукой пытаясь свернуть трубочку из бумаги. — Выкормила, пыталась отпустить — куда там! Сплюх так и остался жить на чердаке.
— Сплюх?
— Так его зовут, — безмятежно говорит Ксенофилиус. — Держи письмо, ты, непослушная птица!
Сова щелкает клювом и делает страшные глаза, явно издеваясь над хозяином. В конце концов Сплюх забирает-таки сверточек, и, пройдясь крылом по лицу Ксенофилиуса, взмывает в небо.
— Главное, чтобы не потерял по дороге, — чешет затылок Ксенофилиус.
— Мистер Лавгуд, — осторожно говорю я, — а вы про почтовые ящики не слышали?
— А что тогда делать с мышами? — искренне удивляется Ксенофилиус, провожая взглядом летящий в небе темный комок перьев.
Удивительно, но сова действительно долетает до места назначения. Но вот назад, как почтовый голубь, не возвращается, предпочтя с комфортом проехаться на плече Артура Уизли — рыжего, как солнце, мужа соседки Лавгудов. Дородная и такая же рыжая Молли Уизли, едва взглянув на осунувшегося Ксенофилиуса, решительно и властно отодвигает его с дороги и проходит в комнату Луны.
— Она точно справится? — почему-то шепотом спрашиваю я.
— Молли вырастила семерых детей, — так же шепотом отвечает Ксенофилиус, сверля взглядом светящийся золотой фольгой квадратик окна и рыжеволосую фигуру в нем, ходящую туда-сюда. — Если бы не Молли, мы с Луной пропали бы… Чашка куриного бульона с лапшой, чай с малиной, компресс — и все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо.
Я не знаю, кого успокаивает Ксенофилиус в первую очередь — себя или меня.
Луна болеет долго и тяжело. Ничего не видя вокруг, она тихой мышкой лежит в своей полутемной комнате, недвижимая, как фарфоровая кукла. Ксенофилиуса в ее комнату не пускает Молли Уизли — она, уперев руки в бока, молчаливо указывает психующему отцу на теплицы, намекая, что уж с чем, а с цветами она точно не справится. Лечит Молли Луну по старинке: куриной лапшой, горчичниками и малиновым вареньем. Когда женщина проходит мимо меня, бережно обнимая кастрюльку, укутанную в толстое полотенце, от исходящего от лапши аромата и мне пару раз хотелось заболеть…
У Лавгуда трясутся руки. Половину своего «отпуска» мне приходится провести на коленках в теплице, за Ксенофилиуса выдергивая из мягкой земли сорняки и подсыпая под корни колючих кустов удобрения. Если бы кусты из-за недосмотра погибли, Луна бы расстроилась, я уверен. А расстраивать ее…
Сказка о кривой яблоне и маленькой птичке лежит у меня в машине, в бардачке. Несколько раз по ночам я выхожу покурить и не удерживаюсь — перечитываю, перебирая слова, как бусины, разыскивая между строк двойной смысл и находя его — тысячи двойных смыслов. Бедная птичка… А ведь еще какой-то год назад я был бы безумно счастлив, если бы меня полюбили — вот так, искренне, ненавязчиво и нежно, как умеет только Луна. А что теперь?
Что я могу дать ей? Я, старая, кривая яблоня, колючий кактус? Она светлая, добрая и наивная, и ей не дать двадцати — ей и десяти-то не дать. Верит людям, улыбается цветам, поет тихонечко — в ее мире нет зла и насилия, боли, измен и страха. А я уже не верю никому, я даже самому себе не верю и в сотый раз запихиваю сказку в бардачок, закуриваю, медленно выдыхая белесую струйку дыма, и убеждаю себя — показалось. Просто первый раз. Просто наивная девчонка, не умеющая выбирать. Пройдет.
Только вот у меня почему-то не проходит, и я всю ночь сижу в машине, смотрю на темные квадратики окон и жду, когда на втором этаже загорится свет.
Луна наконец-то приходит в себя — еще более тихая, невозможно глазастая и осунувшаяся. Молли, типичная мама, хлопочет вокруг, предлагая деточке то котлетку, то яблочко. Деточка не голодная и на еду не обращает внимания, но стоит мне зайти — выпутывается из одеял, едва не спотыкаясь о них, и кидается ко мне, обхватывая за талию и пряча лицо у меня на груди. Даже то, что одета Луна в одну только ситцевую ночнушку в пол, не смущает девочку — а вот Молли разъяренной драконихой выпихивает меня из спаленки, и еще долго из-за закрытой двери я слышу горячую отповедь. Семеро детей, конечно же. Типичная мама.
Оставаться дома Луна не пожелала — и уже на следующий день мы стоим у моей машины вместе: я курю, а Луна носится вокруг, радуясь солнцу и запахам, ныряет сотый раз в теплицу, срывает какой-то запоздалый цветок, сует мне под нос. Ну точно расшалившийся мягколапый котенок, гоняющийся за солнечными зайчиками и грызущий собственный облезлый хвостик.
— Ой, расцвел! — ахает Луна из дома, куда забежала полить кактус напоследок.
Удивленно хмыкаю — надо же, мой собрат перепутал осень с весной. Луна распахивает окно, демонстрируя мне тяжелую кадку с колючим, усыпанным мелкими цветочками, шаром.
— Красивый, — сдержанно улыбаюсь я. — Поехали?
— Сейчас, я еще немного!
— Луна в прошлом году подобрала совенка, — говорит Ксенофилиус, свободной рукой пытаясь свернуть трубочку из бумаги. — Выкормила, пыталась отпустить — куда там! Сплюх так и остался жить на чердаке.
— Сплюх?
— Так его зовут, — безмятежно говорит Ксенофилиус. — Держи письмо, ты, непослушная птица!
Сова щелкает клювом и делает страшные глаза, явно издеваясь над хозяином. В конце концов Сплюх забирает-таки сверточек, и, пройдясь крылом по лицу Ксенофилиуса, взмывает в небо.
— Главное, чтобы не потерял по дороге, — чешет затылок Ксенофилиус.
— Мистер Лавгуд, — осторожно говорю я, — а вы про почтовые ящики не слышали?
— А что тогда делать с мышами? — искренне удивляется Ксенофилиус, провожая взглядом летящий в небе темный комок перьев.
Удивительно, но сова действительно долетает до места назначения. Но вот назад, как почтовый голубь, не возвращается, предпочтя с комфортом проехаться на плече Артура Уизли — рыжего, как солнце, мужа соседки Лавгудов. Дородная и такая же рыжая Молли Уизли, едва взглянув на осунувшегося Ксенофилиуса, решительно и властно отодвигает его с дороги и проходит в комнату Луны.
— Она точно справится? — почему-то шепотом спрашиваю я.
— Молли вырастила семерых детей, — так же шепотом отвечает Ксенофилиус, сверля взглядом светящийся золотой фольгой квадратик окна и рыжеволосую фигуру в нем, ходящую туда-сюда. — Если бы не Молли, мы с Луной пропали бы… Чашка куриного бульона с лапшой, чай с малиной, компресс — и все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо.
Я не знаю, кого успокаивает Ксенофилиус в первую очередь — себя или меня.
Луна болеет долго и тяжело. Ничего не видя вокруг, она тихой мышкой лежит в своей полутемной комнате, недвижимая, как фарфоровая кукла. Ксенофилиуса в ее комнату не пускает Молли Уизли — она, уперев руки в бока, молчаливо указывает психующему отцу на теплицы, намекая, что уж с чем, а с цветами она точно не справится. Лечит Молли Луну по старинке: куриной лапшой, горчичниками и малиновым вареньем. Когда женщина проходит мимо меня, бережно обнимая кастрюльку, укутанную в толстое полотенце, от исходящего от лапши аромата и мне пару раз хотелось заболеть…
У Лавгуда трясутся руки. Половину своего «отпуска» мне приходится провести на коленках в теплице, за Ксенофилиуса выдергивая из мягкой земли сорняки и подсыпая под корни колючих кустов удобрения. Если бы кусты из-за недосмотра погибли, Луна бы расстроилась, я уверен. А расстраивать ее…
Сказка о кривой яблоне и маленькой птичке лежит у меня в машине, в бардачке. Несколько раз по ночам я выхожу покурить и не удерживаюсь — перечитываю, перебирая слова, как бусины, разыскивая между строк двойной смысл и находя его — тысячи двойных смыслов. Бедная птичка… А ведь еще какой-то год назад я был бы безумно счастлив, если бы меня полюбили — вот так, искренне, ненавязчиво и нежно, как умеет только Луна. А что теперь?
Что я могу дать ей? Я, старая, кривая яблоня, колючий кактус? Она светлая, добрая и наивная, и ей не дать двадцати — ей и десяти-то не дать. Верит людям, улыбается цветам, поет тихонечко — в ее мире нет зла и насилия, боли, измен и страха. А я уже не верю никому, я даже самому себе не верю и в сотый раз запихиваю сказку в бардачок, закуриваю, медленно выдыхая белесую струйку дыма, и убеждаю себя — показалось. Просто первый раз. Просто наивная девчонка, не умеющая выбирать. Пройдет.
Только вот у меня почему-то не проходит, и я всю ночь сижу в машине, смотрю на темные квадратики окон и жду, когда на втором этаже загорится свет.
Луна наконец-то приходит в себя — еще более тихая, невозможно глазастая и осунувшаяся. Молли, типичная мама, хлопочет вокруг, предлагая деточке то котлетку, то яблочко. Деточка не голодная и на еду не обращает внимания, но стоит мне зайти — выпутывается из одеял, едва не спотыкаясь о них, и кидается ко мне, обхватывая за талию и пряча лицо у меня на груди. Даже то, что одета Луна в одну только ситцевую ночнушку в пол, не смущает девочку — а вот Молли разъяренной драконихой выпихивает меня из спаленки, и еще долго из-за закрытой двери я слышу горячую отповедь. Семеро детей, конечно же. Типичная мама.
Оставаться дома Луна не пожелала — и уже на следующий день мы стоим у моей машины вместе: я курю, а Луна носится вокруг, радуясь солнцу и запахам, ныряет сотый раз в теплицу, срывает какой-то запоздалый цветок, сует мне под нос. Ну точно расшалившийся мягколапый котенок, гоняющийся за солнечными зайчиками и грызущий собственный облезлый хвостик.
— Ой, расцвел! — ахает Луна из дома, куда забежала полить кактус напоследок.
Удивленно хмыкаю — надо же, мой собрат перепутал осень с весной. Луна распахивает окно, демонстрируя мне тяжелую кадку с колючим, усыпанным мелкими цветочками, шаром.
— Красивый, — сдержанно улыбаюсь я. — Поехали?
— Сейчас, я еще немного!
Страница 21 из 32
