Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
Добавить в моё избранное
111 мин, 11 сек 12378
Я молча киваю, открывая дверцу — Лавгуд осторожно забирается на переднее сидение, сжимаясь в комок. Под старой курткой зябко вздрагивают плечи.
— Она всегда была особенной, — помолчав, выдавливает Ксенофилиус. — Всегда. Майя очень любила цветы, могла с ними сутками возиться. И птиц любила: подбирала выпавших из гнезд птенчиков и выкармливала. Вы знаете, как трудно выкормить стрижа, мистер Снейп? Каждые полчаса нужно кормить его насекомыми, иначе… Ее стрижи долго вили под крышей гнезда…
Я молчу, чувствуя, что Ксенофилиусу необходимо выговориться. Он даже не смотрит на меня, он просто говорит, уставившись вперед:
— Когда родилась Луна, в голове Майи что-то окончательно перемкнуло. Я почувствовал, что теряю ее. Она все время говорила о каких-то странных существах, вроде крылатых лошадиных скелетов или прячущихся в омеле остроносых человечков. С цветами ей было даже интереснее, чем с маленькой Луной — нет, она не была плохой матерью, просто… Уходила…
Ксенофилиус втягивает воздух сквозь зубы.
— А потом она заболела. Перестала узнавать меня, дочку, пела, рассказывала сказки, собирала одуванчики возле дорог… Потом стала чахнуть… Я отвез ее в лучшую клинику Лондона, влез в долги, позанимал у всех, кто готов был помочь… Ее так и не спасли, мистер Снейп. Она просто ушла в себя и не вернулась… Луна с тех пор боится врачей… А теперь… Теперь!
Ксенофилиус резко разворачивается — в его глазах плещется отчаяние:
— Луна не приходит в себя. Как Майя тогда, перед смертью. Я понимаю, что она болеет, но раньше такого никогда не было! Стакан чая с малиной — и все, как рукой снимало! У меня больше никого нет, мистер Снейп! Пожалуйста, останьтесь, только вы сможете вытащить ее, только вы один. Она любит… любит вас…
— Это все юность и склонность идеализировать, — мечтая провалиться под землю, говорю я. — О любви тут вряд ли можно вести речь…
Ксенофилиус молча вылезает из машины и манит меня за собой. Мы снова поднимаемся в комнату Луны, Лавгуд открывает ящик небольшого комода и вытаскивает стопку листков. Передает мне. Я медленно перелистываю испещренные словами страницы…
— У вас есть спички? — интересуюсь я через какое-то время.
Ксенофилиус молча передает мне коробок. Я выхожу из дома, извлекаю смятую пачку сигарет, отыскиваю в ней единственную целую и закуриваю, впервые за долгое время. В левой руке все еще зажаты листки, вырванные из старой тетради.
Луна писала сказки.
С самого начала она писала сказки обо мне.
На ночь я остался сидеть в машине — неудобно, холодновато, но мне просто необходимо было подумать. Листочки в клеточку разбросаны на соседнем сидении, бледные буквы будто смеются надо мной…
Она рисовала меня. Меня, склонившегося над колбами или даже булькающим котлом с зеленоватой жижей. Меня, колдующего над порошками и баночками. Меня, рисующего на доске сложные схемы. Везде — я, я, я… Спешные наброски и прорисованные в мелочах Снейпы смотрят на меня с доброй половины листков. На остальных — тонкие строчки текста. Сказки.
— Угораздило же тебя, девочка, — вздыхаю я.
«В старом, заброшенном саду росли несколько яблонь, и каждую осень зрели на них плоды. Все яблони были похожи — длинные, прямые ветви с тонкой корой и зелеными, сочными листьями. Все деревья были прекрасны, кроме одного: веселый ветер, которому он доверчиво подставлял свои ветви, сломал и погнул его.»
Но Яблоня росла и продолжала дарить жителям сада, зайцам, ежикам и оленям свои плоды. «Я им нужно» — повторяло дерево, еще крепче вцепляясь корнями в почву.
Созревая, яблоки от некрасивого дерева и его братьев падали вниз — и тогда звери их подбирали, благодаря деревья.
Но иногда они морщились:
— Какие кислые яблоки! — заявляли они. — Наверное, выросли на этом некрасивом дереве!
Дерево только вздыхало.
«Я некрасиво, да еще и бесполезно» — вздохнуло оно, и стало медленно вытягивать корни из земли — дерево вздумало умереть.
Вздох этот расслышала птичка-синичка, которой не было нужды ждать, пока плоды с дерева упадут на землю, ведь у нее были маленькие, но быстрые крылья.
— Я открою тебе секрет, — чирикнула птичка, подлетев близко-близко к кроне. — На всех остальных деревьях никогда не созрело ни одного сладкого яблока«.»
Резко откладываю листки, сжимая переносицу: ну, Луна, ну…
— Не помешаю? — слышу я снаружи голос Ксенофилиуса.
— Что-то с Луной?
— Температура поднимается, — озабоченно говорит мистер Лавгуд, подходя ближе. — Вот, собираюсь соседям послать весточку, пусть придет Молли Уизли, поможет, чем сможет…
На руке Ксенофилиуса, облаченной в толстую перчатку, висит вниз головой и энергично разминает крылья сова. Взъерошенная птица, с когтями, вполне способными пропороть кожу и плоть, очень аккуратно держится за ткань, тем не менее недобро поглядывая на меня.
— Она всегда была особенной, — помолчав, выдавливает Ксенофилиус. — Всегда. Майя очень любила цветы, могла с ними сутками возиться. И птиц любила: подбирала выпавших из гнезд птенчиков и выкармливала. Вы знаете, как трудно выкормить стрижа, мистер Снейп? Каждые полчаса нужно кормить его насекомыми, иначе… Ее стрижи долго вили под крышей гнезда…
Я молчу, чувствуя, что Ксенофилиусу необходимо выговориться. Он даже не смотрит на меня, он просто говорит, уставившись вперед:
— Когда родилась Луна, в голове Майи что-то окончательно перемкнуло. Я почувствовал, что теряю ее. Она все время говорила о каких-то странных существах, вроде крылатых лошадиных скелетов или прячущихся в омеле остроносых человечков. С цветами ей было даже интереснее, чем с маленькой Луной — нет, она не была плохой матерью, просто… Уходила…
Ксенофилиус втягивает воздух сквозь зубы.
— А потом она заболела. Перестала узнавать меня, дочку, пела, рассказывала сказки, собирала одуванчики возле дорог… Потом стала чахнуть… Я отвез ее в лучшую клинику Лондона, влез в долги, позанимал у всех, кто готов был помочь… Ее так и не спасли, мистер Снейп. Она просто ушла в себя и не вернулась… Луна с тех пор боится врачей… А теперь… Теперь!
Ксенофилиус резко разворачивается — в его глазах плещется отчаяние:
— Луна не приходит в себя. Как Майя тогда, перед смертью. Я понимаю, что она болеет, но раньше такого никогда не было! Стакан чая с малиной — и все, как рукой снимало! У меня больше никого нет, мистер Снейп! Пожалуйста, останьтесь, только вы сможете вытащить ее, только вы один. Она любит… любит вас…
— Это все юность и склонность идеализировать, — мечтая провалиться под землю, говорю я. — О любви тут вряд ли можно вести речь…
Ксенофилиус молча вылезает из машины и манит меня за собой. Мы снова поднимаемся в комнату Луны, Лавгуд открывает ящик небольшого комода и вытаскивает стопку листков. Передает мне. Я медленно перелистываю испещренные словами страницы…
— У вас есть спички? — интересуюсь я через какое-то время.
Ксенофилиус молча передает мне коробок. Я выхожу из дома, извлекаю смятую пачку сигарет, отыскиваю в ней единственную целую и закуриваю, впервые за долгое время. В левой руке все еще зажаты листки, вырванные из старой тетради.
Луна писала сказки.
С самого начала она писала сказки обо мне.
На ночь я остался сидеть в машине — неудобно, холодновато, но мне просто необходимо было подумать. Листочки в клеточку разбросаны на соседнем сидении, бледные буквы будто смеются надо мной…
Она рисовала меня. Меня, склонившегося над колбами или даже булькающим котлом с зеленоватой жижей. Меня, колдующего над порошками и баночками. Меня, рисующего на доске сложные схемы. Везде — я, я, я… Спешные наброски и прорисованные в мелочах Снейпы смотрят на меня с доброй половины листков. На остальных — тонкие строчки текста. Сказки.
— Угораздило же тебя, девочка, — вздыхаю я.
«В старом, заброшенном саду росли несколько яблонь, и каждую осень зрели на них плоды. Все яблони были похожи — длинные, прямые ветви с тонкой корой и зелеными, сочными листьями. Все деревья были прекрасны, кроме одного: веселый ветер, которому он доверчиво подставлял свои ветви, сломал и погнул его.»
Но Яблоня росла и продолжала дарить жителям сада, зайцам, ежикам и оленям свои плоды. «Я им нужно» — повторяло дерево, еще крепче вцепляясь корнями в почву.
Созревая, яблоки от некрасивого дерева и его братьев падали вниз — и тогда звери их подбирали, благодаря деревья.
Но иногда они морщились:
— Какие кислые яблоки! — заявляли они. — Наверное, выросли на этом некрасивом дереве!
Дерево только вздыхало.
«Я некрасиво, да еще и бесполезно» — вздохнуло оно, и стало медленно вытягивать корни из земли — дерево вздумало умереть.
Вздох этот расслышала птичка-синичка, которой не было нужды ждать, пока плоды с дерева упадут на землю, ведь у нее были маленькие, но быстрые крылья.
— Я открою тебе секрет, — чирикнула птичка, подлетев близко-близко к кроне. — На всех остальных деревьях никогда не созрело ни одного сладкого яблока«.»
Резко откладываю листки, сжимая переносицу: ну, Луна, ну…
— Не помешаю? — слышу я снаружи голос Ксенофилиуса.
— Что-то с Луной?
— Температура поднимается, — озабоченно говорит мистер Лавгуд, подходя ближе. — Вот, собираюсь соседям послать весточку, пусть придет Молли Уизли, поможет, чем сможет…
На руке Ксенофилиуса, облаченной в толстую перчатку, висит вниз головой и энергично разминает крылья сова. Взъерошенная птица, с когтями, вполне способными пропороть кожу и плоть, очень аккуратно держится за ткань, тем не менее недобро поглядывая на меня.
Страница 20 из 32
