Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
Добавить в моё избранное
111 мин, 11 сек 12377
— Успокойся! — я встряхиваю Луну за плечи, не понимая причин истерики. — Это всего лишь осмотр!
Куда там! Луна даже сквозь мою ладонь умудряется голосить так, что периодически пробегающие по коридорчикам врачи останавливаются, недоуменно посматривая на странную пациентку.
— Простите, — торопливо извиняюсь я, краснея и одновременно пытаясь угомонить Луну. — Мы уже уходим. Правда, Луна? Успокойся. Все хорошо.
— Подождите.
Медбрат быстро расстегивает халат и стягивает, пряча за спину. Едва белый комок исчезает из поля зрения Луны, бьющий по ушам крик смолкает. Девочка снова проваливается в бессознательное состояние. На кончиках ее ресниц блестят капли слез.
— Она просто боится врачей, — выдыхает медбрат с облегчением. — Вот и вся проблема.
Очередь гудит, как пчелиный рой, пока эскулап осматривает Луну. Она больше не кричит.
— Температура, конечно, высокая, и хорошо бы сделать укол…
— Я сам сделаю, — перебиваю я медбрата. — Только скажите, какой.
— Минутку, я посоветуюсь с доктором.
Медбрат скрывается в смотровой и через несколько минут вылетает, держа в руке бумажку.
— Я постарался написать как можно понятнее, — сконфуженно говорит медик, засовывая бумажку мне в карман. — Доктор сказал, что можно лечиться дома, но, если станет хуже…
— Спасибо. Будем лечиться дома.
Медбрат настолько любезен, что предоставляет нам с Луной кресло-каталку, помогая добраться до машины. Вот же радости привалило: Луна боится врачей. Главное — белого же халата химика не боялась, а врачей боится. Да еще так, до истерики. Интересно, чего еще я о ней не знаю? Какие сюрпризы предстоят?
Надо отвезти ее домой, пусть лечением занимается отец. Наверняка он привык к таким сценам, воспитывая деточку один…
— И чего мне спокойно не жилось? — вздыхаю я, в который раз за день заводя мотор.
Луна сопит на заднем сидении всю дорогу. Сопит спокойно.
Это уже хорошо.
Мне приходится плюнуть на драгоценные цветы Лавгудов и припарковаться практически у самой калитки: даже в юности я не пог похвастаться особой силой, а сейчас начинать носить девиц на руках — и того глупее. Я требовательно жму клаксон, надеясь, что отец Луны дома — сам я, при всем желании, не дотащу ее даже до дверей.
Слава богу, Ксенофилиус Лавгуд оказывается дома. Я вижу, как ярко вспыхивает в сгущающейся темноте квадратик окна, и через несколько минут входная дверь приоткрывается.
— Мистер Снейп? — удивленно опознает меня Лавгуд. — Чрезвычайно рад вашему визиту, но не могли бы вы отогнать автомобиль подальше от лилий?
— Всенепременно, — сгорая от раздражения, цежу я. — Вот только дотащим вашу драгоценную дочь до постели — и отгоню.
Ксенофилиус нагибается к опущенному боковому стеклу и ахает:
— Луна!
Вместе мы аккуратно извлекаем Луну из машины и заносим в дом. Потерявшая сознание, вроде бы хрупкая девушка стала весить целую тонну — я еле удерживаю ее, пока Лавгуд трясущимися руками нашаривает выключатель:
— Сюда, мистер Снейп! — он откидывает плед на узкой кровати.
Я передаю ему дочь и замираю: комната Луны оказалась самой настоящей оранжереей с бумажными цветами. Они везде: розы, лилии, георгины, тюльпаны, сложенные из самоклеющихся стикеров, цветной бумаги и даже вырванных из тетради листков, испещренных кардиограммой почерка. На полу, на стенах, на потолке: кувшинки, одуванчики, фиалки — везде, везде цветы, ярко, изящно нарисованные и обведенные еле видимой золотистой цепочкой, в которой я различаю многократно повторяющееся слово: «Мама».
— Это… Луна рисовала? — я восхищенно разглядываю мак, во всю стену раскинувший свои алые, практически живые лепестки.
Ксенофилиус поправляет одеяло, рассеянно поглаживая спящую дочь по волосам:
— Она. И оригами — тоже ее. Простите, мистер Снейп, но… Что с ней?
— Попали под ливень. Я пытался показать ее медикам, но Луна так кричала…
Ксенофилиус понимающе кивает:
— Она ужасно боится врачей. Когда Майя умерла…
Он не выдерживает и прячет лицо в ладонях, но я все равно успеваю уловить сдавленное рыдание. Черт возьми, это еще страшнее, чем слезы Луны!
— Простите, — шепчет Ксенофилиус, отворачиваясь и давясь слезами. — Можно мне… побыть с ней одному?
— Я подожду в машине, — соглашаюсь я.
Вытащив из смятой пачки, завалявшейся в бардачке, сигарету, я долго ищу зажигалку, но, в конце концов, плюю и выбрасываю вонючую палочку. Черт, черт, черт… Я не могу выбросить из головы образ плачущего Лавгуда. Всегда такой был — при виде слез хотелось выть, как потерявшему хозяина щенку…
Лавгуд появляется только через час, когда ночная темнота окончательно поглощает деревеньку. Он, сгорбившись, как старик, пробирается к машине:
— Разрешите?
Куда там! Луна даже сквозь мою ладонь умудряется голосить так, что периодически пробегающие по коридорчикам врачи останавливаются, недоуменно посматривая на странную пациентку.
— Простите, — торопливо извиняюсь я, краснея и одновременно пытаясь угомонить Луну. — Мы уже уходим. Правда, Луна? Успокойся. Все хорошо.
— Подождите.
Медбрат быстро расстегивает халат и стягивает, пряча за спину. Едва белый комок исчезает из поля зрения Луны, бьющий по ушам крик смолкает. Девочка снова проваливается в бессознательное состояние. На кончиках ее ресниц блестят капли слез.
— Она просто боится врачей, — выдыхает медбрат с облегчением. — Вот и вся проблема.
Очередь гудит, как пчелиный рой, пока эскулап осматривает Луну. Она больше не кричит.
— Температура, конечно, высокая, и хорошо бы сделать укол…
— Я сам сделаю, — перебиваю я медбрата. — Только скажите, какой.
— Минутку, я посоветуюсь с доктором.
Медбрат скрывается в смотровой и через несколько минут вылетает, держа в руке бумажку.
— Я постарался написать как можно понятнее, — сконфуженно говорит медик, засовывая бумажку мне в карман. — Доктор сказал, что можно лечиться дома, но, если станет хуже…
— Спасибо. Будем лечиться дома.
Медбрат настолько любезен, что предоставляет нам с Луной кресло-каталку, помогая добраться до машины. Вот же радости привалило: Луна боится врачей. Главное — белого же халата химика не боялась, а врачей боится. Да еще так, до истерики. Интересно, чего еще я о ней не знаю? Какие сюрпризы предстоят?
Надо отвезти ее домой, пусть лечением занимается отец. Наверняка он привык к таким сценам, воспитывая деточку один…
— И чего мне спокойно не жилось? — вздыхаю я, в который раз за день заводя мотор.
Луна сопит на заднем сидении всю дорогу. Сопит спокойно.
Это уже хорошо.
Мне приходится плюнуть на драгоценные цветы Лавгудов и припарковаться практически у самой калитки: даже в юности я не пог похвастаться особой силой, а сейчас начинать носить девиц на руках — и того глупее. Я требовательно жму клаксон, надеясь, что отец Луны дома — сам я, при всем желании, не дотащу ее даже до дверей.
Слава богу, Ксенофилиус Лавгуд оказывается дома. Я вижу, как ярко вспыхивает в сгущающейся темноте квадратик окна, и через несколько минут входная дверь приоткрывается.
— Мистер Снейп? — удивленно опознает меня Лавгуд. — Чрезвычайно рад вашему визиту, но не могли бы вы отогнать автомобиль подальше от лилий?
— Всенепременно, — сгорая от раздражения, цежу я. — Вот только дотащим вашу драгоценную дочь до постели — и отгоню.
Ксенофилиус нагибается к опущенному боковому стеклу и ахает:
— Луна!
Вместе мы аккуратно извлекаем Луну из машины и заносим в дом. Потерявшая сознание, вроде бы хрупкая девушка стала весить целую тонну — я еле удерживаю ее, пока Лавгуд трясущимися руками нашаривает выключатель:
— Сюда, мистер Снейп! — он откидывает плед на узкой кровати.
Я передаю ему дочь и замираю: комната Луны оказалась самой настоящей оранжереей с бумажными цветами. Они везде: розы, лилии, георгины, тюльпаны, сложенные из самоклеющихся стикеров, цветной бумаги и даже вырванных из тетради листков, испещренных кардиограммой почерка. На полу, на стенах, на потолке: кувшинки, одуванчики, фиалки — везде, везде цветы, ярко, изящно нарисованные и обведенные еле видимой золотистой цепочкой, в которой я различаю многократно повторяющееся слово: «Мама».
— Это… Луна рисовала? — я восхищенно разглядываю мак, во всю стену раскинувший свои алые, практически живые лепестки.
Ксенофилиус поправляет одеяло, рассеянно поглаживая спящую дочь по волосам:
— Она. И оригами — тоже ее. Простите, мистер Снейп, но… Что с ней?
— Попали под ливень. Я пытался показать ее медикам, но Луна так кричала…
Ксенофилиус понимающе кивает:
— Она ужасно боится врачей. Когда Майя умерла…
Он не выдерживает и прячет лицо в ладонях, но я все равно успеваю уловить сдавленное рыдание. Черт возьми, это еще страшнее, чем слезы Луны!
— Простите, — шепчет Ксенофилиус, отворачиваясь и давясь слезами. — Можно мне… побыть с ней одному?
— Я подожду в машине, — соглашаюсь я.
Вытащив из смятой пачки, завалявшейся в бардачке, сигарету, я долго ищу зажигалку, но, в конце концов, плюю и выбрасываю вонючую палочку. Черт, черт, черт… Я не могу выбросить из головы образ плачущего Лавгуда. Всегда такой был — при виде слез хотелось выть, как потерявшему хозяина щенку…
Лавгуд появляется только через час, когда ночная темнота окончательно поглощает деревеньку. Он, сгорбившись, как старик, пробирается к машине:
— Разрешите?
Страница 19 из 32
