Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
Добавить в моё избранное
111 мин, 11 сек 12376
— мой горький смешок звучит страшно в ночной тишине. — Ни капли эгоизма.
Наверху глухо рокочет. Луна всхлипывает, уткнувшись мне в грудь и царапая щеки пуговицами моей куртки.
— Не прыгай, пожалуйста, — как заведенная, повторяет она. — Или давай вместе.
— Зачем вместе, глупенькая?
— Чтобы тебе не страшно было! — с отчаянием выкрикивает Луна, хватая меня за запястья.
Я только вздыхаю, поглаживая ее по спутанным волосам.
— Я не собирался прыгать, я выбросил обручальные кольца, а потом мне стало плохо. Прекращай плакать.
— Что?
— Ты не виноват, — скороговоркой выпаливает Луна. — Она просто любит лилии.
— А я — старый корявый пень, так? — усмехаюсь я.
Луна вжимается лицом в мое плечо и тихо, так, что я даже не сразу разбираю, говорит:
— Нет. Ты кактус.
— Что за глупости, — фыркаю я. — Какой я… Черт…
«Северус, мне не нужен этот кактус!» — встает в ушах высокий голос неверной подруги, но сразу же его перекрывает другой, тихий и смущенный:«Кто-то же должен любить кактусы».
Черт.
Черт.
Почему я никак не привыкну, что Луна не говорит ни о чем прямым текстом???
Так вот, значит, как. Кактус. Черный, колючий кактус. Обиженный жизнью огурец, замерший между сном и явью в своем горшке. Торчит он и торчит в кадушке, покрывается пылью и иногда достает своими иголками пробирающуюся по подоконнику кошку, которая, в общем-то, ему совсем не мешала, просто подвернулась…
Значит, кактус…
— Я не заслужил, мисс Лавгуд…
— Это для тебя стихи были, — скороговоркой выпаливает Луна, пряча глаза.
Моя рука, перебирающая светлые волосы, так и замирает над ее головой.
— Какие… те самые стихи?
Внезапно мне все становится совершенно ясно: Луна не оговорилась, когда протягивала мне сегодня якобы лишнюю веточку лилий. Только сейчас мне понятен масштаб ее трагедии — когда твое, родное, жестокой ногой топчут в живое мясо… Она смотрела на разлетевшиеся страницы тетради, как на погибшее живое существо. Вот почему она ушла из института. Не из-за меня. Из-за нее.
И она продолжала срезать для Лили цветы… Нет, не для Лили! Она делала это для меня.
Слова застревают в горле — над головой гремит, а потом будто кто-то отворяет небеса. На нас обрушивается ливень, Луна тоненько взвизгивает.
— Черт…
Я сдираю с себя грубую куртку и заворачиваю девочку в нее. Потом протягиваю руку:
— Побежали. Быстрее.
— Сейчас приедем, сейчас… — я бросаю встревоженный взгляд за спину, на распластавшуюся на заднем сидении Луну.
Тот ливень, под который мы попали вместе, был для Луны роковым — хоть мы быстро добрались до магазинчика и напились горячего чая, Луна все равно заболела. Первые два дня она храбро выходила на работу, не обращая внимания на температуру, но потом я просто нашел ее на полу без сознания.
— А как же розы? — спросила она, не открывая глаз, пока я заворачивал ее в куртку и грузил в машину.
— Если ты сейчас поймаешь воспаление легких, твои розы будет некому выращивать, — мрачно ответил я, заводя мотор.
Поскольку я ничуть не врач, решаю отвезти ее в клинику. Тамошние кудесники обязательно помогут — несколько дней в стационаре, и все наладится… Господи, да почему же на мою голову постоянно сваливаются больные женщины?
Держа Луну на руках и периодически матеря не слишком здоровую спину, я вбегаю в приемное отделение и устраиваюсь на ближайшем диванчике — до смотровой я ее точно не дотащу.
— Позовите врача! — я тянусь к первому же человеку в халате, проносящемуся мимо. — Доктора позовите! Да черт возьми, кто-нибудь может позвать врача?
— В операционной все, — доносится с соседнего диванчика. — Авария крупная в центре. Ждите, подойдут.
— Да сколько ждать-то? — я оборачиваюсь на голос.
— Я уже час сижу, — раздраженно отвечают с другого диванчика. — И ты посидишь.
Устав ждать, я наугад хватаю первого же медика, семенящего куда-то с уткой.
— Вы врач?
— Медбрат, — с чувством собственного достоинства произносит лекарь, пряча утку за спину.
— Посмотрите девочку, пожалуйста.
— Безобразие! — шумно возмущается очередь. — Мы, между прочим, с острой болью…
— А я, между прочим, с девчонкой без сознания! — рявкаю я, сделав такое лицо, каким обычно пугаю студентов на экзаменах.
Очередь впечатляется, медбрат, успевший куда-то отволочь утку, присаживается рядом и очень осторожно кладет два пальца на запястье Луны, прислушиваясь к пульсу.
Визг, который издает очнувшаяся Луна, бьет по ушам не хуже сирены. Отпрянувший от неожиданности медбрат едва не падает с диванчика. Я зажимаю Луне рот и охаю: маленькая поганка впивается зубами мне в ладонь. В конце очереди, разбуженный визгом Луны, начинает плакать ребенок.
Наверху глухо рокочет. Луна всхлипывает, уткнувшись мне в грудь и царапая щеки пуговицами моей куртки.
— Не прыгай, пожалуйста, — как заведенная, повторяет она. — Или давай вместе.
— Зачем вместе, глупенькая?
— Чтобы тебе не страшно было! — с отчаянием выкрикивает Луна, хватая меня за запястья.
Я только вздыхаю, поглаживая ее по спутанным волосам.
— Я не собирался прыгать, я выбросил обручальные кольца, а потом мне стало плохо. Прекращай плакать.
— Что?
— Ты не виноват, — скороговоркой выпаливает Луна. — Она просто любит лилии.
— А я — старый корявый пень, так? — усмехаюсь я.
Луна вжимается лицом в мое плечо и тихо, так, что я даже не сразу разбираю, говорит:
— Нет. Ты кактус.
— Что за глупости, — фыркаю я. — Какой я… Черт…
«Северус, мне не нужен этот кактус!» — встает в ушах высокий голос неверной подруги, но сразу же его перекрывает другой, тихий и смущенный:«Кто-то же должен любить кактусы».
Черт.
Черт.
Почему я никак не привыкну, что Луна не говорит ни о чем прямым текстом???
Так вот, значит, как. Кактус. Черный, колючий кактус. Обиженный жизнью огурец, замерший между сном и явью в своем горшке. Торчит он и торчит в кадушке, покрывается пылью и иногда достает своими иголками пробирающуюся по подоконнику кошку, которая, в общем-то, ему совсем не мешала, просто подвернулась…
Значит, кактус…
— Я не заслужил, мисс Лавгуд…
— Это для тебя стихи были, — скороговоркой выпаливает Луна, пряча глаза.
Моя рука, перебирающая светлые волосы, так и замирает над ее головой.
— Какие… те самые стихи?
Внезапно мне все становится совершенно ясно: Луна не оговорилась, когда протягивала мне сегодня якобы лишнюю веточку лилий. Только сейчас мне понятен масштаб ее трагедии — когда твое, родное, жестокой ногой топчут в живое мясо… Она смотрела на разлетевшиеся страницы тетради, как на погибшее живое существо. Вот почему она ушла из института. Не из-за меня. Из-за нее.
И она продолжала срезать для Лили цветы… Нет, не для Лили! Она делала это для меня.
Слова застревают в горле — над головой гремит, а потом будто кто-то отворяет небеса. На нас обрушивается ливень, Луна тоненько взвизгивает.
— Черт…
Я сдираю с себя грубую куртку и заворачиваю девочку в нее. Потом протягиваю руку:
— Побежали. Быстрее.
— Сейчас приедем, сейчас… — я бросаю встревоженный взгляд за спину, на распластавшуюся на заднем сидении Луну.
Тот ливень, под который мы попали вместе, был для Луны роковым — хоть мы быстро добрались до магазинчика и напились горячего чая, Луна все равно заболела. Первые два дня она храбро выходила на работу, не обращая внимания на температуру, но потом я просто нашел ее на полу без сознания.
— А как же розы? — спросила она, не открывая глаз, пока я заворачивал ее в куртку и грузил в машину.
— Если ты сейчас поймаешь воспаление легких, твои розы будет некому выращивать, — мрачно ответил я, заводя мотор.
Поскольку я ничуть не врач, решаю отвезти ее в клинику. Тамошние кудесники обязательно помогут — несколько дней в стационаре, и все наладится… Господи, да почему же на мою голову постоянно сваливаются больные женщины?
Держа Луну на руках и периодически матеря не слишком здоровую спину, я вбегаю в приемное отделение и устраиваюсь на ближайшем диванчике — до смотровой я ее точно не дотащу.
— Позовите врача! — я тянусь к первому же человеку в халате, проносящемуся мимо. — Доктора позовите! Да черт возьми, кто-нибудь может позвать врача?
— В операционной все, — доносится с соседнего диванчика. — Авария крупная в центре. Ждите, подойдут.
— Да сколько ждать-то? — я оборачиваюсь на голос.
— Я уже час сижу, — раздраженно отвечают с другого диванчика. — И ты посидишь.
Устав ждать, я наугад хватаю первого же медика, семенящего куда-то с уткой.
— Вы врач?
— Медбрат, — с чувством собственного достоинства произносит лекарь, пряча утку за спину.
— Посмотрите девочку, пожалуйста.
— Безобразие! — шумно возмущается очередь. — Мы, между прочим, с острой болью…
— А я, между прочим, с девчонкой без сознания! — рявкаю я, сделав такое лицо, каким обычно пугаю студентов на экзаменах.
Очередь впечатляется, медбрат, успевший куда-то отволочь утку, присаживается рядом и очень осторожно кладет два пальца на запястье Луны, прислушиваясь к пульсу.
Визг, который издает очнувшаяся Луна, бьет по ушам не хуже сирены. Отпрянувший от неожиданности медбрат едва не падает с диванчика. Я зажимаю Луне рот и охаю: маленькая поганка впивается зубами мне в ладонь. В конце очереди, разбуженный визгом Луны, начинает плакать ребенок.
Страница 18 из 32
