Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
Добавить в моё избранное
111 мин, 11 сек 12389
Луна должна возиться со своими бесконечными луковицами, отростками, стебельками и пестовать ту кривую гадость в заросшем крапивой углу сада, на которую мне и дышать-то строжайше запрещено. Луна должна тихо напевать колыбельные, когда ей кажется, что я уже сплю. Она должна быть рядом — и она рядом. И будет рядом — всегда. В этом я уверен.
Она моя настолько, что чувствует наперед все, что я скажу и сделаю. Луна способна предугадать любое колебание моего настроения: она тихо уходит из комнаты, если я злой, или обнимает, если уставший. У нее ласковые глаза и добрые руки, способные быстро снять любую головную боль и убрать напряженность из плеч. Она всегда находит, о чем поговорить с Люциусом; она на короткой ноге с Драко, кажется, совсем забывшим, что поддевал ее когда-то; с Нарциссой Луна обсуждает ее садовые розы и теплицы, и, кажется, если бы Макнейр вдруг оказался у нас дома, Луна сумела бы довести его до слез раскаяния.
Луна постоянно целует и гладит мой шрам, оставленный осиновым колом. И всегда на глазах у нее — слезы. Когда она рядом, я не жду удара в спину — с ней я всегда в безопасности. Смешно, да? Я старше Луны почти вдвое, но именно она стала моей каменной стеной. Легко казаться страшным и злобным для студентов, мудрым и всемогущим для школьников, но для Луны я всегда был и остаюсь просто уставшим от предательств и боли человеком — по-своему слабым человеком. И я рад, что, приходя домой, я могу снять все свои маски и обнять женщину, которая просто и без затей любит меня.
Я устало отрываюсь от очередной контрольной. Неплохо. Очень неплохо. По сравнению со студентами, школьники куда более благодарная аудитория — средний уровень знаний у них выше. Еще бы — каждый урок они жадно ловят каждое мое слово, когда я показываю эксперименты, садятся за одну парту вчетвером, лишь бы поближе, а один раз устроили мне овацию после простейшего, на мой взгляд, опыта. Я тогда даже растерялся и поскорее ретировался в лаборантскую, где долго глупо улыбался, прежде чем снова сумел нацепить свой образ страшного и злого преподавателя и выйти к старшеклассникам. На моих уроках никогда нет отсутствующих, только по уважительным причинам, а однажды мне пришлось относить девочку на руках в медпункт, потому что она пришла с температурой под тридцать девять, лишь бы посмотреть, как я буду устраивать «вулканчик». Удивительные дети.
— Северус? — заглядывает в кабинет Луна. — У тебя телефон звонит.
Принимаю у Луны трубку, долго слушаю бесстрастный голос с той стороны, молча нажимаю «сброс» и набираю Люциуса.
— Мне нужна твоя помощь, — не здороваясь, выговариваю я. — Мне нужны врачи, лучшие из тех, кого ты можешь порекомендовать. Да. Нет, не я. Не Луна. Да, она. И что? Люциус, ты обязан помочь. Я прошу тебя. Как человека прошу! Да. Хорошо. Договорились. Жду звонка.
— Северус, что случилось? — встревоженно спрашивает Луна, когда я откладываю телефон деревянной рукой.
— Звонили из больницы, — голос у меня почему-то механический и странно спокойный. — Лили сбил мотоциклист. Она в коме. У нее перебит позвоночник. Она потеряла ребенка.
Луна прижимает руки ко рту и кидается к шкафу.
Конечно, мы поедем к ней, Луна. Конечно, с ней все будет хорошо. Нет, не надо срезать лилии в парнике, они еще толком не расцвели.
Моя добрая девочка.
К Лили нас пускают далеко не сразу, как я ни ломился к ней, как ни плакала Луна.
— В коме она, в реанимации, — объясняет медсестра, на ходу заполняя историю болезни с моих слов — так получилось, что у Лили не было с собой документов. — Не пустят, пока в себя не придет. Там под дверями уже двое сидят, трое — это уже толпа.
— Кто сидит? — подбираюсь я.
Неужели Джеймс очухался и прибежал вымаливать прощение?
— Так мальчонка, которого она спасла и парень ее.
Сердце ухает вниз — все-таки Джеймс. Ублюдок.
— Что за мальчик? — переспрашивает Луна.
Медсестра откладывает историю — по ее виду заметно, как сильно ей хочется посплетничать и как неохота идти выносить утки.
— Авария на самом пешеходном переходе и произошла! — делится женщина. — Да вы что, телевизор не смотрите?
— У нас его просто нет, — фыркаю я. — Дальше, пожалуйста!
— Как раз детдомовцы из музея шли, пятнадцать пар и один мальчик сзади. И эта девушка следом. А тут гонщик этот несется, дурная голова, на зеленый свет! Полисмены говорили, он даже не пытался затормозить. Так ваша Лили мальчишку в охапку схватила и собой закрыла, на себя удар приняла. Иначе его просто по асфальту бы размазало — тоже полисмены говорили.
Луне становится дурно. Она садится на диванчик, опускает голову, прикрывая волосами лицо, прижимает руки ко рту. Я вырываю у нерасторопной сестры флакончик нашатыря и сам привожу в чувство Луну, пока медработница продолжает болтать:
— Сидит теперь под дверью, на всех огрызается, кусается даже, вопит: «Пустите меня к маме!».
Она моя настолько, что чувствует наперед все, что я скажу и сделаю. Луна способна предугадать любое колебание моего настроения: она тихо уходит из комнаты, если я злой, или обнимает, если уставший. У нее ласковые глаза и добрые руки, способные быстро снять любую головную боль и убрать напряженность из плеч. Она всегда находит, о чем поговорить с Люциусом; она на короткой ноге с Драко, кажется, совсем забывшим, что поддевал ее когда-то; с Нарциссой Луна обсуждает ее садовые розы и теплицы, и, кажется, если бы Макнейр вдруг оказался у нас дома, Луна сумела бы довести его до слез раскаяния.
Луна постоянно целует и гладит мой шрам, оставленный осиновым колом. И всегда на глазах у нее — слезы. Когда она рядом, я не жду удара в спину — с ней я всегда в безопасности. Смешно, да? Я старше Луны почти вдвое, но именно она стала моей каменной стеной. Легко казаться страшным и злобным для студентов, мудрым и всемогущим для школьников, но для Луны я всегда был и остаюсь просто уставшим от предательств и боли человеком — по-своему слабым человеком. И я рад, что, приходя домой, я могу снять все свои маски и обнять женщину, которая просто и без затей любит меня.
Я устало отрываюсь от очередной контрольной. Неплохо. Очень неплохо. По сравнению со студентами, школьники куда более благодарная аудитория — средний уровень знаний у них выше. Еще бы — каждый урок они жадно ловят каждое мое слово, когда я показываю эксперименты, садятся за одну парту вчетвером, лишь бы поближе, а один раз устроили мне овацию после простейшего, на мой взгляд, опыта. Я тогда даже растерялся и поскорее ретировался в лаборантскую, где долго глупо улыбался, прежде чем снова сумел нацепить свой образ страшного и злого преподавателя и выйти к старшеклассникам. На моих уроках никогда нет отсутствующих, только по уважительным причинам, а однажды мне пришлось относить девочку на руках в медпункт, потому что она пришла с температурой под тридцать девять, лишь бы посмотреть, как я буду устраивать «вулканчик». Удивительные дети.
— Северус? — заглядывает в кабинет Луна. — У тебя телефон звонит.
Принимаю у Луны трубку, долго слушаю бесстрастный голос с той стороны, молча нажимаю «сброс» и набираю Люциуса.
— Мне нужна твоя помощь, — не здороваясь, выговариваю я. — Мне нужны врачи, лучшие из тех, кого ты можешь порекомендовать. Да. Нет, не я. Не Луна. Да, она. И что? Люциус, ты обязан помочь. Я прошу тебя. Как человека прошу! Да. Хорошо. Договорились. Жду звонка.
— Северус, что случилось? — встревоженно спрашивает Луна, когда я откладываю телефон деревянной рукой.
— Звонили из больницы, — голос у меня почему-то механический и странно спокойный. — Лили сбил мотоциклист. Она в коме. У нее перебит позвоночник. Она потеряла ребенка.
Луна прижимает руки ко рту и кидается к шкафу.
Конечно, мы поедем к ней, Луна. Конечно, с ней все будет хорошо. Нет, не надо срезать лилии в парнике, они еще толком не расцвели.
Моя добрая девочка.
К Лили нас пускают далеко не сразу, как я ни ломился к ней, как ни плакала Луна.
— В коме она, в реанимации, — объясняет медсестра, на ходу заполняя историю болезни с моих слов — так получилось, что у Лили не было с собой документов. — Не пустят, пока в себя не придет. Там под дверями уже двое сидят, трое — это уже толпа.
— Кто сидит? — подбираюсь я.
Неужели Джеймс очухался и прибежал вымаливать прощение?
— Так мальчонка, которого она спасла и парень ее.
Сердце ухает вниз — все-таки Джеймс. Ублюдок.
— Что за мальчик? — переспрашивает Луна.
Медсестра откладывает историю — по ее виду заметно, как сильно ей хочется посплетничать и как неохота идти выносить утки.
— Авария на самом пешеходном переходе и произошла! — делится женщина. — Да вы что, телевизор не смотрите?
— У нас его просто нет, — фыркаю я. — Дальше, пожалуйста!
— Как раз детдомовцы из музея шли, пятнадцать пар и один мальчик сзади. И эта девушка следом. А тут гонщик этот несется, дурная голова, на зеленый свет! Полисмены говорили, он даже не пытался затормозить. Так ваша Лили мальчишку в охапку схватила и собой закрыла, на себя удар приняла. Иначе его просто по асфальту бы размазало — тоже полисмены говорили.
Луне становится дурно. Она садится на диванчик, опускает голову, прикрывая волосами лицо, прижимает руки ко рту. Я вырываю у нерасторопной сестры флакончик нашатыря и сам привожу в чувство Луну, пока медработница продолжает болтать:
— Сидит теперь под дверью, на всех огрызается, кусается даже, вопит: «Пустите меня к маме!».
Страница 30 из 32
