Самое важное

Мои родители познакомились на дне рождения моей тетушки Дафны.

Понятно, что этот день был для обоих совершенно обычным, возможно, даже поскучнее других: чужой праздник, навязанные гости, «рутина остатков колдовской элиты», выражаясь языком светской хроники.

Моя мама рассказывала, что отец с первого взгляда показался ей хлипким, скользким нытиком с полными карманами денег. Яркое впечатление, ничего не скажешь.

А папа пришел туда, потому что подумывал начать ухаживать за тетушкой Дафной. Так бы оно, конечно, и было — но в самый ответственный момент, когда отец встал и принялся произносить тост, с балкона на него свалился кусок торта.

Ну, конечно, не совсем на него. Хотя рукав его фрака пострадал основательно.

И — ладно, ладно — это был не кусок, а почти целый торт.

Но это не важно. Для истории — не для этой конкретно, я имею в виду для Истории вообще — важнее, что свалила этот торт именно моя мама.

Отец утверждает — уж не знаю, можно ли ему верить — что еще до того, как липкие кремовые розочки испарились с ткани его фрака под метким маминым заклинанием очищения, он уже знал, что влюблен, и собрался жениться.

Я имею в виду (ведь должна же быть мораль у этой мелодрамы?), что знакомства, равно как и первые впечатления, бывают такими разными.

И никогда неизвестно, что случится дальше.

Вот ужас, если вдуматься.

Нет, я не могу вспоминать об этом, не улыбаясь. Не знаю, просто — не могу, и все.

Хотя на самом деле, куда уж банальнее: Хогвартс-экспресс, я плетусь в самый конец вагона, поезд шатается и подскакивает, мне навстречу идут какие-то ребята — все, конечно, старше меня, и уж точно, среди них нет ни одного такого же взволнованного придурка.

Первый раз в школу. Ну, со всеми случается, верно?

Мне было страшно. Самую капельку, но страшно. И смешно почему-то, и волнительно до жути… и любопытно.

Вот например, то, что Джейми говорил — интересно, это правда? И про призраков, и про тестралов, и про этих, сопле… саплу…

Я думал, кажется, обо всем сразу, да еще и по сторонам глазел — и очнулся, только больно стукнувшись коленкой об чей-то чемодан, тут же запачкав его грязью с ботинок.

Чемодан был черный, лакированный и блестящий, с золотистой ручкой — а моя сумка была большой, коричневой и с наклейками, и я вдруг перепугался, что этот громоздкий кусок элегантности принадлежит какому-нибудь там учителю или старшекласснику. Ну я тогда и вляпался…

— Вопиющая неаккуратность, чреватая немалыми неприятностями, — вдруг произнес кто-то у меня над ухом.

— А? — решил уточнить я, потому что, если честно, слово «чреватая» посчитал иностранным ругательством.

— Как интеллектуально, — кисло заметил мой собеседник.

Успокаивало одно — голос был совсем не как у взрослого, обычный мальчишеский голос, а значит, если что, я смогу ему врезать, чтоб не дразнился.

И я поднял взгляд.

Спорить могу, что он тогда ни слова не понял.

И ведь это было в его пользу, вот что противно! Я обожал говорить сложно — я и сейчас это обожаю, если честно — и особенно здорово, если собеседник начинает по-дурацки хлопать глазами и переспрашивать.

А этот, похоже, даже ненадолго потерял бесценный дар речи — впрочем, невелика потеря для человека, способного выдавливать лишь одно «а?» в минуту.

Он поднял на меня взгляд. Поморгал немного. Потом выпрямился, все еще пялясь на меня — так пристально, как будто у меня нос был перепачкан сажей, или что-то вроде этого.

Говорить «Чего?» после всей моей тирады не хотелось, и я просто фыркнул эдак заносчиво — так иногда делала моя мама, когда передразнивала отца (на моей памяти он таким никогда не был, но в школе, видимо, был той еще занозой). Потом поднял свой чемодан — при этом почти не нарочно шибанул этого мальчишку по коленке, он взвыл, а я спокойно зашел в купе.

Там было пусто — само собой, вся эта возня у двери никому пройти так и не позволила — и я тут же достал из чемодана книжку, которую не дочитал вчера вечером, и устроился на сидении с ногами, предвкушая целый день приятнейшего времяпрепровождения.

Не тут-то было, конечно.

Вообще, наверное, с момента, как я сел в поезд, ничего уже никогда не шло по-моему.

Нет, на самом деле, огромное ему спасибо, что он тогда промолчал. Могло быть гораздо хуже и обиднее — а так я просто пострадал немного над вторым синяком, пошипел для виду от боли, а потом решительно открыл дверь в то же купе, невозмутимо бросил сумку на сидение и сел, изо всех сил стараясь не ежиться под ледяным взглядом своего новоявленного соседа.

До сих пор понятия не имею, что на меня нашло.

Это был всего лишь бледный, белобрысый мальчишка с заумно-издевательским взглядом.