Фандом: Гарри Поттер. Отношения Альбуса-Северуса Поттера и Скорпиуса Малфоя с первого по седьмой курс Хогвартса.
Добавить в моё избранное
80 мин, 38 сек 15798
Глаза у него светло-карие — ну, это я теперь знаю, что они осенью становятся золотыми, а весной — ореховыми, но тогда это были обыкновенные, хоть и презрительно сощуренные, карие глаза.
И если разобраться, то он мне нагрубил, потом с размаху врезал чемоданом, а теперь смотрел, как на распоследнего корнуэлльского пикси — но… не знаю. Наверное, он мне понравился. Почему-то.
— Эй, — сказал я минуту спустя, когда он прекратил сверлить меня взглядом и снова уткнулся в книгу.
— Что? — ответил он таким тоном, как будто его отвлекали от самого важного на свете дела вопросом, положить ли ему сахар в чай.
— Извини за чемодан, — он скептически поднял брови, и я добавил: — Мне, правда, ну… очень жаль.
— Прямо-таки очень? — скучающе переспросил он, и я начал злиться.
— Ладно тебе, это всего лишь чемодан! И… и вообще, мог бы просто принять извинения!
— Нет, — ухмыльнулся он.
— Нет? — я немного растерялся, уж слишком он был спокоен. — П-почему?
В голову полезли мысли, что, может, этот чемодан ему дорог, как память, а я… совесть уже звенела тарелками, готовясь поедать меня изнутри, когда мой невыносимый сосед по купе невозмутимо пояснил:
— Да что-то не хочется, если честно.
Я возмущенно вытаращился на него, и наверняка придумал бы, что ответить — но тут дверь открылась, и на пороге появился мой брат Джеймс.
— Ал! — возопил он, явно копируя манеру у дяди Джорджа. — А я решил, ты потерялся на вокзале!
Он плюхнулся рядом со мной, тут же выстрелив в меня конфетти из своей палочки, и спросил:
— Готов к встрече с саблезубыми русалками?
— А?! — нет, не то, чтобы я испугался…
Ладно. Мне было одиннадцать, и в книжках о магических животных, которые мне дарила тетя Гермиона, мне нравились только картинки с драконами. Читать я их так и не читал.
— Как?! Саблезубые русалки, — Джеймс жутковато усмехнулся, — они качают лодки, когда первокурсники плывут по озеру… и те, кто падает в воду, не возвращаются уже никог…
— Какая чушь.
Я даже перестал дрожать, а Джейми впервые обратил внимание на моего соседа по купе.
— А ну повтори, малявка.
— Не собираюсь, — он склонил голову набок, разглядывая моего брата своим ты-просто-синяя-пикси взглядом. — Ты и так все слышал.
— У нас в этом году — наведение порчи, — небрежно сообщил Джеймс. — Тебя как зовут?
Джеймс — отличный парень. Правда, честное слово. Но с порчей — да, это он может.
И поэтому я, отчаянно впиваясь взглядом в моего знакомца, предостерегающе помотал головой.
Не удивлюсь, если именно поэтому он и представился.
— Скорпиус Малфой. И я уже умею наводить порчу.
Фамилия казалась мне знакомой, но очень смутно — наверное, папа упоминал что-то…
— Естественно, — вдруг хохотнул Джейми. — Сын трусливого-хорька-Малфоя, еще бы тебе не уметь!
Точно.
Дядя Рон, он пару раз рассказывал что-то об одном их однокласснике…
Но то, что ляпнул Джейми — это было обидно. Я посмотрел на Скорпиуса, боясь, что он заплачет, или что-то вроде того…
Ох, как же плохо я его знал.
Нет, реветь он и не думал — он достал палочку, мило улыбнулся и пробормотал что-то непонятное.
… после чего мантия моего брата окрасилась в розовый цвет, на фоне которого прыгали вышитые белые зверьки. Зрелище было из тех, что тетя Флер называла «пгосто наипьелестнейшим».
— Ах ты-ы! — взвыл Джеймс, но тут в коридоре раздался девчачий голос:
— Эй! Поттер, где тебя носит, ну же! — и я безошибочно узнал Гортензию, которой Джеймс на прошлый день Святого Валентина сочинил целых три дразнилки.
Брат в ужасе глянул на свою мантию, потом — на Скорпиуса, и быстро вышел, видимо, опасаясь, как бы дама сердца не засекла его в таком виде.
А Скорпиус продолжил читать книгу.
Чокнутый.
Я им почти восхищался.
«Трусливый-хорек-Малфой».
Мерлин, как поэтично.
И насчет порчи — никаких шуток; розовая мантия — считайте это просто разминкой…
Я злился. Не любил это, считал «непродуктивным приложением душевных сил, умственных способностей и эмоциональных выплесков» (на формулировку у меня, тогда восьмилетнего, ушло три часа, но оно того стоило) — и все равно ужасно, глупо, по-детски злился.
— Слушай, а что это было за заклинание?
Только услышав этот полный любопытства голос, я обнаружил, что неуклюжий лохматый мальчишка по имени Ал все еще сидит со мной в купе.
Странно — разве этот тип не был его братом? Почему он не ушел?
— А ты не расслышал? — спросил я.
Он помотал головой, и я удовлетворенно улыбнулся.
Палочку мне подарил дед (звать его Люциусом у меня язык не поворачивался; Нарциссу же, напротив, я никогда не мог называть «бабушкой»).
И если разобраться, то он мне нагрубил, потом с размаху врезал чемоданом, а теперь смотрел, как на распоследнего корнуэлльского пикси — но… не знаю. Наверное, он мне понравился. Почему-то.
— Эй, — сказал я минуту спустя, когда он прекратил сверлить меня взглядом и снова уткнулся в книгу.
— Что? — ответил он таким тоном, как будто его отвлекали от самого важного на свете дела вопросом, положить ли ему сахар в чай.
— Извини за чемодан, — он скептически поднял брови, и я добавил: — Мне, правда, ну… очень жаль.
— Прямо-таки очень? — скучающе переспросил он, и я начал злиться.
— Ладно тебе, это всего лишь чемодан! И… и вообще, мог бы просто принять извинения!
— Нет, — ухмыльнулся он.
— Нет? — я немного растерялся, уж слишком он был спокоен. — П-почему?
В голову полезли мысли, что, может, этот чемодан ему дорог, как память, а я… совесть уже звенела тарелками, готовясь поедать меня изнутри, когда мой невыносимый сосед по купе невозмутимо пояснил:
— Да что-то не хочется, если честно.
Я возмущенно вытаращился на него, и наверняка придумал бы, что ответить — но тут дверь открылась, и на пороге появился мой брат Джеймс.
— Ал! — возопил он, явно копируя манеру у дяди Джорджа. — А я решил, ты потерялся на вокзале!
Он плюхнулся рядом со мной, тут же выстрелив в меня конфетти из своей палочки, и спросил:
— Готов к встрече с саблезубыми русалками?
— А?! — нет, не то, чтобы я испугался…
Ладно. Мне было одиннадцать, и в книжках о магических животных, которые мне дарила тетя Гермиона, мне нравились только картинки с драконами. Читать я их так и не читал.
— Как?! Саблезубые русалки, — Джеймс жутковато усмехнулся, — они качают лодки, когда первокурсники плывут по озеру… и те, кто падает в воду, не возвращаются уже никог…
— Какая чушь.
Я даже перестал дрожать, а Джейми впервые обратил внимание на моего соседа по купе.
— А ну повтори, малявка.
— Не собираюсь, — он склонил голову набок, разглядывая моего брата своим ты-просто-синяя-пикси взглядом. — Ты и так все слышал.
— У нас в этом году — наведение порчи, — небрежно сообщил Джеймс. — Тебя как зовут?
Джеймс — отличный парень. Правда, честное слово. Но с порчей — да, это он может.
И поэтому я, отчаянно впиваясь взглядом в моего знакомца, предостерегающе помотал головой.
Не удивлюсь, если именно поэтому он и представился.
— Скорпиус Малфой. И я уже умею наводить порчу.
Фамилия казалась мне знакомой, но очень смутно — наверное, папа упоминал что-то…
— Естественно, — вдруг хохотнул Джейми. — Сын трусливого-хорька-Малфоя, еще бы тебе не уметь!
Точно.
Дядя Рон, он пару раз рассказывал что-то об одном их однокласснике…
Но то, что ляпнул Джейми — это было обидно. Я посмотрел на Скорпиуса, боясь, что он заплачет, или что-то вроде того…
Ох, как же плохо я его знал.
Нет, реветь он и не думал — он достал палочку, мило улыбнулся и пробормотал что-то непонятное.
… после чего мантия моего брата окрасилась в розовый цвет, на фоне которого прыгали вышитые белые зверьки. Зрелище было из тех, что тетя Флер называла «пгосто наипьелестнейшим».
— Ах ты-ы! — взвыл Джеймс, но тут в коридоре раздался девчачий голос:
— Эй! Поттер, где тебя носит, ну же! — и я безошибочно узнал Гортензию, которой Джеймс на прошлый день Святого Валентина сочинил целых три дразнилки.
Брат в ужасе глянул на свою мантию, потом — на Скорпиуса, и быстро вышел, видимо, опасаясь, как бы дама сердца не засекла его в таком виде.
А Скорпиус продолжил читать книгу.
Чокнутый.
Я им почти восхищался.
«Трусливый-хорек-Малфой».
Мерлин, как поэтично.
И насчет порчи — никаких шуток; розовая мантия — считайте это просто разминкой…
Я злился. Не любил это, считал «непродуктивным приложением душевных сил, умственных способностей и эмоциональных выплесков» (на формулировку у меня, тогда восьмилетнего, ушло три часа, но оно того стоило) — и все равно ужасно, глупо, по-детски злился.
— Слушай, а что это было за заклинание?
Только услышав этот полный любопытства голос, я обнаружил, что неуклюжий лохматый мальчишка по имени Ал все еще сидит со мной в купе.
Странно — разве этот тип не был его братом? Почему он не ушел?
— А ты не расслышал? — спросил я.
Он помотал головой, и я удовлетворенно улыбнулся.
Палочку мне подарил дед (звать его Люциусом у меня язык не поворачивался; Нарциссу же, напротив, я никогда не мог называть «бабушкой»).
Страница 2 из 23
