Дело улыбающейся Евы

— Кого так фотографировали? — всё так же тихо спросил он.

— Отца.

— Вы его любили?

Я только кивнул. Холмс больше не задавал вопросов, и мы молча сидели так. Я прислушивался к его дыханию — осторожному, поверхностному. Понемногу по телу пошёл приятный жар, напряжение спало, и меня откровенно разморило.

—… на час-другой? — услышал я конец фразы и встрепенулся.

— Я задремал? Это так…

Нелепо? Тело-то определённо так не считало.

— Прилягте на диван.

— Нет, — рассмеялся я. — Пойду умоюсь, и всё пройдёт. А вот вы бы легли.

Холмс кивнул и неожиданно поднёс мою руку к губам.

— Чёртова болезнь. Я даже поцеловать вас не могу.

— Не думаю, что это опасно, — улыбнулся я и прижался губами к его щеке, которая немного кололась: Холмс с утра не брился — видимо, в знак протеста против постельного режима.

Тут я беззвучно рассмеялся, уткнувшись ему в шею, — только представил себе, как мы выглядим со стороны: он — в ночной сорочке и халате, и я — в костюме и при галстуке, сидящий у него на коленях. Холмс, кажется, понял, чему я смеюсь, или же ему просто передалось моё настроение. Улыбаясь, он поцеловал меня в лоб, потом, когда я поднял голову, покрыл быстрыми поцелуями лицо, и губы наши встретились.

Умение целоваться, определённо, входило в список талантов Холмса. Целуя, он мог сделать со мной, кажется, что угодно: успокоить, усыпить, вогнать в краску или довести до исступления. Я запустил пальцы ему в волосы — густые, но тонкие, и не напомаженные, как обычно, что мне особенно нравилось. Вскоре я почувствовал необходимость расстегнуть гульфик, вовремя вспомнив, что дверь заперта. Холмс, насмешливо хмурясь, наблюдал за тем, как я вожусь с пуговицами.

— Зато при полном параде, — проворчал он.

— Так я же…

— Да знаю! — рассмеялся он, по-хозяйски запуская мне руку в штаны и опять целуя.

Я не выдержал и громко простонал.

Но вообще-то Холмс оказался в более выигрышном положении, что я поспешил исправить, скрепя сердце убрав его руку и слезая с его колен.

Когда я стал развязывать пояс его халата, он шепнул, заставив меня покраснеть, как мальчишку:

— И мне оставьте, хорошо?

Я только кивнул, становясь на колени, и, задрав его ночную сорочку, опёрся одной рукой о его бедро, слегка поглаживая себя другой. Тихо вздохнув, Холмс слегка поёрзал в кресле, сползая чуть ниже.

В этой игре Холмс всегда предпочитал поддавки. Даже с каким-то облегчением он передавал мне бразды правления. Он закрывал глаза, его ладони тяжело опускались мне на плечи — он никогда не терзал подлокотники кресла, подобно мне. Лишь изредка я чувствовал, как он прожигает меня мимолётным взглядом, а если нам случалось посмотреть друг другу в глаза, я почти умирал.

—2—

Шерлок Холмс

Когда Уотсон поднялся к себе, я решил надеть под халат хотя бы рубашку и брюки. Тянуло в сон, но хотелось дождаться Макдональда с рисунками. Было бы глупо скрывать, что меня разбирает любопытство: что же там за утопленница, раз у Питерса из-за неё случился приступ какой-то мании?

Уотсон всё не появлялся, и я поднялся к нему в спальню, рискуя навлечь неудовольствие моего бдительного врача. Но когда я открыл дверь, то испытал довольно редкий для меня прилив умиления. Уотсон спал — он, видимо, прилёг на кровать, даже не разувшись, боком, решив полежать хотя бы минут пять, и его тут же сморил сон.

Я осторожно подошёл к кровати, разул Джона и, аккуратно приподняв ему ноги, уложил как следует. Успев только поцеловать в щёку, я почувствовал, что сейчас начнётся новый приступ кашля, поспешил покинуть спальню и спуститься к себе. Упав ничком на кровать, я, боясь разбудить Уотсона, кашлял как проклятый, уткнувшись лицом в подушку. На наволочке потом красовались два влажных пятна. Утерев глаза, я сплюнул в банку и, брезгливо поморщившись, сходил в ванную и вымыл её.

Болезнь тяжёлая заставляет человека собраться и бороться за жизнь, болезнь же незначительная выматывает, превращая в тряпку. Вынужденное бездействие меня угнетало, и беспокойство иного толка уже давало о себе знать, но я держался, не будучи уверенным, что в моём нынешнем состоянии кокаин был бы уместен. Я хотя и не разделял опасений Уотсона, но всё же не стремился отправиться к праотцам, прибегая к стимулятору, о котором имелись слишком противоречивые мнения.

Устроившись на диване с книгой, я попытался читать, радуясь, что Уотсон не видит, как я нарушаю режим. Наконец, устав пробираться сквозь дебри верлибра, хотя к творчеству автора я был втайне неравнодушен, я занялся совсем уж нелепым для себя делом. Помню, в последнее бабушкино Рождество, в последний её визит к нам, она вздумала погадать по книге — дамское развлечение. Бабушка и мне прочитала что-то, чего я в силу возраста совершенно не понял, и тогда она пустилась в толкования.