Фандом: Ориджиналы. Когда-то у Шамана был бескрайний лес — а теперь есть только два тёмных барака и библиотека, где надо днями напролёт переписывать книги. Шаман понятия не имеет, кто он и как сюда попал, — и, кажется, никогда об этом не узнает и не вернётся… куда?
Добавить в моё избранное
8 мин, 49 сек 3017
У Шамана семь рогов.
У Шамана было семь рогов — то ли в прошлой жизни, то ли во сне. Шаман просыпается, трогает ноющую голову — трогает руками, которые помнят шершавость и длину каждого отростка, которые могли бы слепить эти рога из глины, из мокрой земли, из ила со дна реки…
Шаман трогает голову — и никаких рогов там в помине нет.
У Шамана лес — разумеется, тоже был. Звенящий ручей, раскидистые деревья, духи, способные нашептать сотню лесных песен…
Шаман просыпается от пинка в бок, отпуская влажный утренний мох и запах свежей листвы. Шаман умывается прозрачной водой из ржавого рукомойника, разглядывает в заплёванном зеркале своё лицо — такое же серое, как и у всех, а во сне, помнится…
Шаман идёт вслед за человеком, дёрнувшим за шкирку; выходит под солнце, едва выглянувшее, но яркое до цветных пятен в глазах, — чтобы через минуту оказаться под тяжёлой крышей ещё одного барака.
Шаман сидит на длинной деревянной скамейке за большим деревянным столом, ест деревянной ложкой из деревянной миски, и еда на вкус не менее деревянная. Шаман толком не понимает, каша это, мясо или суп; но какая разница? Главное, что он не отравился и не умер от голода, и пускай дальше пичкают деревянным каше-мясо-супом.
Шаман ест и разглядывает остальных.
Это Чайка, и он помнит запах солёной травы и биение волн о скалы; и волосы у него синие, точно океан. Никто из живущих здесь не видел океана, но в книгах пишут, что он бескрайний и будто отражает собой небо, и волосы Чайки тоже отражают небо каждой прядью.
Это Ящерица; она слышит ночами шелест песка и тягучую песню красных камней. Её сухие волосы рассыпаются, как песок, и шуршат под пальцами, и тёмно-красные ногти тверды, будто камни.
Это Немой, который не знает ничего, кроме своего имени, но даже о нём не говорит. Ему снятся буквы и бесконечные тексты книг, и он молчалив, как эти хранители знаний в кожаных переплётах.
Деревянная ложка стучит о деревянное дно — а Шаман всё равно больше ни с кем не знаком. Он отставляет миску, одним глотком выпивает что-то вязкое (ну хоть не деревянное) из стакана и, пристроившись в самый конец длинной шеренги, снова выходит наружу.
Здание из красного кирпича стоит в двадцати шагах. Шаман механически считает эти шаги и пытается вспомнить, сколько он здесь живёт.
«Всегда, — говорит память. — Ты живёшь здесь всегда».
«Но лес, — возражает Шаман. — Лес, и рога, и духи».
«Ты читаешь слишком много книг», — смеётся память, и нечего ей возразить.
Шаман переступает высокий каменный порог, о который всегда кто-нибудь да спотыкается, и бредёт по длинному серому коридору. Коридор ведёт в огромный светлый зал, сидеть в котором — одно удовольствие; но чтобы туда попасть, нужно отстоять в очереди.
Шаман переминается с ноги на ногу, то взъерошивая, то приглаживая короткие волосы. Шаман мысленно считает до тридцати, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз…
— Номер? — сухо спрашивают у Шамана.
— Тридцать три, — хрипло отвечает Шаман, и все машинально вжимают головы в плечи.
Тридцать три — ужасное число, несчастливое число. Но Шаман был тридцать третьим найденным на окраине города, а правила есть правила.
Шаман получает в руки две книги в одинаковых кожаных переплётах и идёт к своему месту, думая, что никогда не был в городе и не видел ничего, кроме двух бараков, здания из красного кирпича и бесконечного леса в своих снах.
А в городе, говорят, живут настоящие драконы, такие, как в книгах: с огромными кожистыми крыльями, выдыхающие пламя. В городе, говорят, все улицы вымощены стеклом, и в этом стекле каждый видит себя настоящего. В городе, говорят, продаются колдовские зелья для тех, кто не помнит своё прошлое, но стоят они столько, что надо трудиться всю жизнь; а здесь, тем более, не платят, вернее, платят, но только едой, а за еду никакое зелье не купишь.
Шаман садится за стол, открывает обе книги, берёт перо и чернильницу и принимается за работу.
Букву за буквой он переносит на чистый лист, копируя все завитушки и чёрточки, стараясь не посадить кляксу — иначе придётся начинать с самого начала, как бы далеко ты ни зашёл. Если попадается рисунок или карта — Шаман перечерчивает точь-в-точь, не смея схалтурить или схитрить: те, кто стоит на входе, нюхом чуют неправильную книгу.
Однажды тридцать четвёртая попыталась их обмануть — и больше её никто не видел. Только маленькое красное пятнышко осталось на простыне, а некоторым на следующий день выдали книги в непривычных серых обложках.
В здании из красного кирпича большие окна, каждое — в полстены. Сквозь них внутрь проникает солнце, и все работают от рассвета до заката, пока буквы не становятся неразличимыми в сумерках. На окнах красные решётки, и по столам и книгам медленно ползут решетчатые тени.
У Шамана было семь рогов — то ли в прошлой жизни, то ли во сне. Шаман просыпается, трогает ноющую голову — трогает руками, которые помнят шершавость и длину каждого отростка, которые могли бы слепить эти рога из глины, из мокрой земли, из ила со дна реки…
Шаман трогает голову — и никаких рогов там в помине нет.
У Шамана лес — разумеется, тоже был. Звенящий ручей, раскидистые деревья, духи, способные нашептать сотню лесных песен…
Шаман просыпается от пинка в бок, отпуская влажный утренний мох и запах свежей листвы. Шаман умывается прозрачной водой из ржавого рукомойника, разглядывает в заплёванном зеркале своё лицо — такое же серое, как и у всех, а во сне, помнится…
Шаман идёт вслед за человеком, дёрнувшим за шкирку; выходит под солнце, едва выглянувшее, но яркое до цветных пятен в глазах, — чтобы через минуту оказаться под тяжёлой крышей ещё одного барака.
Шаман сидит на длинной деревянной скамейке за большим деревянным столом, ест деревянной ложкой из деревянной миски, и еда на вкус не менее деревянная. Шаман толком не понимает, каша это, мясо или суп; но какая разница? Главное, что он не отравился и не умер от голода, и пускай дальше пичкают деревянным каше-мясо-супом.
Шаман ест и разглядывает остальных.
Это Чайка, и он помнит запах солёной травы и биение волн о скалы; и волосы у него синие, точно океан. Никто из живущих здесь не видел океана, но в книгах пишут, что он бескрайний и будто отражает собой небо, и волосы Чайки тоже отражают небо каждой прядью.
Это Ящерица; она слышит ночами шелест песка и тягучую песню красных камней. Её сухие волосы рассыпаются, как песок, и шуршат под пальцами, и тёмно-красные ногти тверды, будто камни.
Это Немой, который не знает ничего, кроме своего имени, но даже о нём не говорит. Ему снятся буквы и бесконечные тексты книг, и он молчалив, как эти хранители знаний в кожаных переплётах.
Деревянная ложка стучит о деревянное дно — а Шаман всё равно больше ни с кем не знаком. Он отставляет миску, одним глотком выпивает что-то вязкое (ну хоть не деревянное) из стакана и, пристроившись в самый конец длинной шеренги, снова выходит наружу.
Здание из красного кирпича стоит в двадцати шагах. Шаман механически считает эти шаги и пытается вспомнить, сколько он здесь живёт.
«Всегда, — говорит память. — Ты живёшь здесь всегда».
«Но лес, — возражает Шаман. — Лес, и рога, и духи».
«Ты читаешь слишком много книг», — смеётся память, и нечего ей возразить.
Шаман переступает высокий каменный порог, о который всегда кто-нибудь да спотыкается, и бредёт по длинному серому коридору. Коридор ведёт в огромный светлый зал, сидеть в котором — одно удовольствие; но чтобы туда попасть, нужно отстоять в очереди.
Шаман переминается с ноги на ногу, то взъерошивая, то приглаживая короткие волосы. Шаман мысленно считает до тридцати, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз…
— Номер? — сухо спрашивают у Шамана.
— Тридцать три, — хрипло отвечает Шаман, и все машинально вжимают головы в плечи.
Тридцать три — ужасное число, несчастливое число. Но Шаман был тридцать третьим найденным на окраине города, а правила есть правила.
Шаман получает в руки две книги в одинаковых кожаных переплётах и идёт к своему месту, думая, что никогда не был в городе и не видел ничего, кроме двух бараков, здания из красного кирпича и бесконечного леса в своих снах.
А в городе, говорят, живут настоящие драконы, такие, как в книгах: с огромными кожистыми крыльями, выдыхающие пламя. В городе, говорят, все улицы вымощены стеклом, и в этом стекле каждый видит себя настоящего. В городе, говорят, продаются колдовские зелья для тех, кто не помнит своё прошлое, но стоят они столько, что надо трудиться всю жизнь; а здесь, тем более, не платят, вернее, платят, но только едой, а за еду никакое зелье не купишь.
Шаман садится за стол, открывает обе книги, берёт перо и чернильницу и принимается за работу.
Букву за буквой он переносит на чистый лист, копируя все завитушки и чёрточки, стараясь не посадить кляксу — иначе придётся начинать с самого начала, как бы далеко ты ни зашёл. Если попадается рисунок или карта — Шаман перечерчивает точь-в-точь, не смея схалтурить или схитрить: те, кто стоит на входе, нюхом чуют неправильную книгу.
Однажды тридцать четвёртая попыталась их обмануть — и больше её никто не видел. Только маленькое красное пятнышко осталось на простыне, а некоторым на следующий день выдали книги в непривычных серых обложках.
В здании из красного кирпича большие окна, каждое — в полстены. Сквозь них внутрь проникает солнце, и все работают от рассвета до заката, пока буквы не становятся неразличимыми в сумерках. На окнах красные решётки, и по столам и книгам медленно ползут решетчатые тени.
Страница 1 из 3
