Фандом: Ориджиналы. Когда-то у Шамана был бескрайний лес — а теперь есть только два тёмных барака и библиотека, где надо днями напролёт переписывать книги. Шаман понятия не имеет, кто он и как сюда попал, — и, кажется, никогда об этом не узнает и не вернётся… куда?
Добавить в моё избранное
8 мин, 49 сек 3018
Шаман пишет то одной, то другой рукой, но к концу рабочего дня пальцы всё равно ужасно болят.
Раньше, говорят сны, пальцы болели совсем по другой причине. Они бывали сбиты в кровь, они гудели от неудачных ударов о… Обо что?
Сны молчат, но Шаман помнит, что ещё больше пальцев ныли ладони, усыпанные синяками. К счастью, здесь нет синяков, здесь только мозоли, натёртые деревянным пером.
Повинуясь негромкой рычащей команде, Шаман закрывает обе книги, берёт их в дрожащие руки (копия — сверху, оригинал — снизу, никак иначе) и пристраивает в конец шеренги.
Стоящий на входе принимает книги, обнюхивает лежащую сверху, удовлетворённо кивает и выпускает в коридор. Под сереющим небом шеренга возвращается во второй барак. Там кормят — снова деревянным каше-мясо-супом, но Шаман так голоден, что опустошает тарелку за считанные секунды.
Сквозь пляшущий перед глазами текст он не видит почти ничего. Ноги, выучившие путь наизусть, сами ведут обратно, в первый барак, и опускают на тридцать третий матрас в углу.
Шаману снятся вереницы букв, которые уводят за собой в лес. Шаман читает эти буквы и вместо слов слышит до боли знакомый ритм.
Руки сами выбивают его на коленях, сердце стучит в унисон, и на голове вырастают рога — семь рогов да по семь отростков на каждом.
Шаман вертится под серым одеялом и одними губами повторяет ритм, чтобы ни в коем случае не забыть.
Однажды утром никто не будит пинком. Шаман просыпается от звенящей тишины, натянутой точно гитарная струна (он никогда не читал про гитару, но знает, что у неё есть тонкие струны, вот странность-то).
Все сидят на своих матрасах. Чайка кусает пальцы. Ящерица что-то бормочет, крепко зажмурившись и вцепившись в кромку одеяла. Немой не сводит глаз с двери.
— Что случилось? — спрашивает Шаман, и его голос звучит неожиданно тихо и неожиданно глухо, будто тишина настолько сгустила воздух, что в него не помещается ни один звук.
На него глядят тридцать две пары глаз, и тридцать два рта выдыхают с почти осязаемым ужасом:
— Человек с флейтой.
Сердце у Шамана обращается в ледяной ком, и опухшие после вчерашней работы пальцы нервно теребят маленькое перо, висящее на шее.
Про человека с флейтой не говорят вслух: только шуршат одеялом, грызут ногти, закрывают глаза.
Зубы острее, чем самое тонкое железное перо, чёрный плащ с глубоким капюшоном, сапоги, пропитанные кровью, оставляющие на песке алые следы — которые то обрываются у причала, то исчезают в сплошной каменной скале.
Человек с флейтой появляется когда угодно — и кого угодно уводит за собой. Вернее, не совсем уводит: несчастный с блаженной улыбкой сам шагает след в след. А потом от него остаётся растерзанное тело — или не остаётся ничего, ни пятнышка на простыне, ни серой обложки для книги. И только предсмертные стоны блуждают по городским улицам, до крупных мурашек пугая запоздавших прохожих.
— Он прошёл весь город насквозь, — дрожит Чайка, — и не увёл никого. Он идёт сюда.
Шаман жмётся к холодной стене, а пальцы точно сами гладят перо. В бараке множество узких щелей вместо окон, единственная дверь закрыта — человек с флейтой не сможет их достать, постоит на улице и уйдёт. Но ужас мурашками бегает по коже, и Шаман, кусая губы, мысленно воет от беспомощности и то и дело возвращается взглядом к железной двери.
На стенах нет часов, но, должно быть, проходит немало времени: затекают ноги, глаза слезятся от напряжения, а язык сухой, как простыня. Шаман поднимается, умывается прозрачной водой, делает пару глотков…
— Он здесь! — сдавленно шепчет кто-то, рискнувший подобраться к двери и заглянуть в замочную скважину.
Шаман ловким лесным зверьком ныряет под одеяло и зажмуривается, желая провалиться в пахнущий лесом сон. Зубы тихонько стучат, невольно выбивая тот самый ритм, что всё чаще и чаще приходит по ночам, а глаза на золотых ладонях плотно смыкают веки.
— Что ему нужно? — перешёптываются там, за пределами одеяла.
— Кого он ждёт, за кем пришёл?
— А если…
— Нет! — сдавленный вскрик заставляет Шамана осторожно высунуть голову.
— Давайте кого-нибудь ему отдадим.
— И верно. Может, уйдёт?
— Кого? — несмело спрашивает Шаман, и снова на него глядят тридцать две пары глаз — горящих истерической злобой.
— Тридцать третий… — разносится по бараку, и Шаман невольно вжимается в матрас.
— Из-за него все беды!
— Это за ним!
— Отдадим, откупимся!
К Шаману бросаются чуть ли не всей толпой, точно желая разорвать на части. Шаман кусается и царапается, но с шеи сдёргивают перо, из головы вырывают клок волос, крепко хватают по рукам и ногам — и волокут к выходу.
— Пустите! — хрипит Шаман, извиваясь змеёй. — Чайка, Ящерица, помогите!
Кто-то распахивает дверь, и в глаза бьёт солнечный свет.
Раньше, говорят сны, пальцы болели совсем по другой причине. Они бывали сбиты в кровь, они гудели от неудачных ударов о… Обо что?
Сны молчат, но Шаман помнит, что ещё больше пальцев ныли ладони, усыпанные синяками. К счастью, здесь нет синяков, здесь только мозоли, натёртые деревянным пером.
Повинуясь негромкой рычащей команде, Шаман закрывает обе книги, берёт их в дрожащие руки (копия — сверху, оригинал — снизу, никак иначе) и пристраивает в конец шеренги.
Стоящий на входе принимает книги, обнюхивает лежащую сверху, удовлетворённо кивает и выпускает в коридор. Под сереющим небом шеренга возвращается во второй барак. Там кормят — снова деревянным каше-мясо-супом, но Шаман так голоден, что опустошает тарелку за считанные секунды.
Сквозь пляшущий перед глазами текст он не видит почти ничего. Ноги, выучившие путь наизусть, сами ведут обратно, в первый барак, и опускают на тридцать третий матрас в углу.
Шаману снятся вереницы букв, которые уводят за собой в лес. Шаман читает эти буквы и вместо слов слышит до боли знакомый ритм.
Руки сами выбивают его на коленях, сердце стучит в унисон, и на голове вырастают рога — семь рогов да по семь отростков на каждом.
Шаман вертится под серым одеялом и одними губами повторяет ритм, чтобы ни в коем случае не забыть.
Однажды утром никто не будит пинком. Шаман просыпается от звенящей тишины, натянутой точно гитарная струна (он никогда не читал про гитару, но знает, что у неё есть тонкие струны, вот странность-то).
Все сидят на своих матрасах. Чайка кусает пальцы. Ящерица что-то бормочет, крепко зажмурившись и вцепившись в кромку одеяла. Немой не сводит глаз с двери.
— Что случилось? — спрашивает Шаман, и его голос звучит неожиданно тихо и неожиданно глухо, будто тишина настолько сгустила воздух, что в него не помещается ни один звук.
На него глядят тридцать две пары глаз, и тридцать два рта выдыхают с почти осязаемым ужасом:
— Человек с флейтой.
Сердце у Шамана обращается в ледяной ком, и опухшие после вчерашней работы пальцы нервно теребят маленькое перо, висящее на шее.
Про человека с флейтой не говорят вслух: только шуршат одеялом, грызут ногти, закрывают глаза.
Зубы острее, чем самое тонкое железное перо, чёрный плащ с глубоким капюшоном, сапоги, пропитанные кровью, оставляющие на песке алые следы — которые то обрываются у причала, то исчезают в сплошной каменной скале.
Человек с флейтой появляется когда угодно — и кого угодно уводит за собой. Вернее, не совсем уводит: несчастный с блаженной улыбкой сам шагает след в след. А потом от него остаётся растерзанное тело — или не остаётся ничего, ни пятнышка на простыне, ни серой обложки для книги. И только предсмертные стоны блуждают по городским улицам, до крупных мурашек пугая запоздавших прохожих.
— Он прошёл весь город насквозь, — дрожит Чайка, — и не увёл никого. Он идёт сюда.
Шаман жмётся к холодной стене, а пальцы точно сами гладят перо. В бараке множество узких щелей вместо окон, единственная дверь закрыта — человек с флейтой не сможет их достать, постоит на улице и уйдёт. Но ужас мурашками бегает по коже, и Шаман, кусая губы, мысленно воет от беспомощности и то и дело возвращается взглядом к железной двери.
На стенах нет часов, но, должно быть, проходит немало времени: затекают ноги, глаза слезятся от напряжения, а язык сухой, как простыня. Шаман поднимается, умывается прозрачной водой, делает пару глотков…
— Он здесь! — сдавленно шепчет кто-то, рискнувший подобраться к двери и заглянуть в замочную скважину.
Шаман ловким лесным зверьком ныряет под одеяло и зажмуривается, желая провалиться в пахнущий лесом сон. Зубы тихонько стучат, невольно выбивая тот самый ритм, что всё чаще и чаще приходит по ночам, а глаза на золотых ладонях плотно смыкают веки.
— Что ему нужно? — перешёптываются там, за пределами одеяла.
— Кого он ждёт, за кем пришёл?
— А если…
— Нет! — сдавленный вскрик заставляет Шамана осторожно высунуть голову.
— Давайте кого-нибудь ему отдадим.
— И верно. Может, уйдёт?
— Кого? — несмело спрашивает Шаман, и снова на него глядят тридцать две пары глаз — горящих истерической злобой.
— Тридцать третий… — разносится по бараку, и Шаман невольно вжимается в матрас.
— Из-за него все беды!
— Это за ним!
— Отдадим, откупимся!
К Шаману бросаются чуть ли не всей толпой, точно желая разорвать на части. Шаман кусается и царапается, но с шеи сдёргивают перо, из головы вырывают клок волос, крепко хватают по рукам и ногам — и волокут к выходу.
— Пустите! — хрипит Шаман, извиваясь змеёй. — Чайка, Ящерица, помогите!
Кто-то распахивает дверь, и в глаза бьёт солнечный свет.
Страница 2 из 3
