Вавилон

— Круцио!

Это ощущение… оно было восхитительным. Отец катался где-то под ногами, визжа, словно был свиньёй на бойне, а не уважаемым волшебником. Хотя, по правде говоря, именно свиньёй он всё время и был, и настало время ему об этом факте напомнить, освежить в сознании. Да такой картиной можно было наслаждаться вечно — нет на свете ничего прекраснее справедливого возмездия.

— Стоп! — что за голос со стороны? Почему он должен послушать, остановиться? — Хватит. Ты увлёкся.

Впрочем, нет. Пожалуй, стоило помучить это визжащее нечто ещё чуть-чуть — наказание ещё не закончено.

— Ты. Увлёкся! — каждое слово сопровождалось звонкой пощёчиной. Это привело Барти в себя, и пытки прекратились, как прекратился и издаваемый существом в ногах — ничего общего с его отцом оно, к несчастью, не имело — визг, сменившись сиплым хрипящим дыханием. Под ним растекалась лужица мочи.

— А… что… прости, — от того, что он сейчас получил удовольствие, настоящее и неподдельное, было неожиданно страшно. Кажется, раньше таких деталей он про себя не знал. И второй раз пробовать колдовать, погружаясь в пучину ненависти и наслаждения от чужой боли, не хотелось.

— Ты должен лучше контролировать себя, — Беллатрикс говорила спокойно и чётко, отчего паника отступала. — Не заклинание должно управлять тобой, а ты им. Никогда, никогда, исполняя что-либо из тёмной магии такой силы, не отдавай ей свои чувства до конца. Если в случае пыточного всё просто закончится тем, что ты сведёшь жертву с ума, то тот же «финдфайр» просто сожжёт всё вокруг, включая и тебя в том числе; для того, чтобы правильно пользоваться тёмной магией, ты в первую очередь должен обуздать свои эмоции и только потом — вызывать их в нужный момент.

Барти пробовал ещё и ещё. Во второй раз пыточное получилось гораздо слабее, потому что слишком велик был страх забыться снова, но постепенно результат получался всё лучше и лучше. В отличие от «империуса» «круциатус» был разучен гораздо быстрее и качественнее.

— Неожиданно, ты быстро освоился, — подытожила Беллатрикс, когда у него получилось именно так, как и было необходимо. — Я ожидала, что потребуется ещё несколько занятий. Впрочем, я думала, проблемы с тобой тоже будут другими, — она улыбнулась.

— Да я тоже как-то не ожидал, — и Барти нервно рассмеялся.

— По поводу дальнейших занятий: «аваду» мы будем разучивать позже. В бою оно нужно для того, чтобы уже добить противника — из-за того, что невербальной формы оно не имеет, у тебя, скорее всего, просто не будет времени его произнести. А вот«круциатус» в этом плане гораздо удобнее. Так что чем-то подобным мы и займёмся. Можешь готовиться.

Занятие было окончено.

Road

По итогам разучивания непростительных с Беллатрикс Барти понял одну вещь: на самом деле можно совершить едва ли не любое деяние, каким бы отвратительным оно не казалось. И при этом можно получать ещё и удовольствие… Книги в этом плане врали: из них чаще всего следовало, что убийства, пытки, похищения и иже с ними совершают какие-то чудовища, но нет, по крайней мере, в военное время этим занимаются вполне обычные люди. И если, учась на старших курсах Хогвартса, Барти не мог даже предположить, чем он на самом деле займётся, и изучение темных искусств могло если не повергнуть его в ужас, то вызвать очень серьёзные опасения, то сейчас… Барти не чувствовал, будто он очень сильно изменился — более того, он ощущал себя почти тем же, что и, например, год или полгода назад. Да и в Белле в повседневной жизни вряд ли было что-то сверхъестественное — с какой бы нежностью к ней не относиться, она была достаточно обычной, разве что в бою воображение могло дорисовать ей те или иные нечеловеческие черты. Такое открытие на самом деле очень удивляло: насколько, оказывается, эфемерны нравственные запреты, насколько близко внутри может таиться что-то тёмное, жаждущее чужой крови и боли, и как неожиданно легко открыть его в себе.

Занятия постепенно продвигались в сторону именно интеграции тёмной магии в бою — самым глубинам тёмных искусств его и не собирались учить хотя бы потому, что на это не хватало времени, да и для работы в боевой части это не было обязательным условием. Ещё, пожалуй, только во время тренировок Барти и следил за сменой времён года: в Скаллоуэе осень, зима и весна отличались друг от друга в первую очередь длиной светового дня, а в остальном над поселением висела одна и та же хмарь, изредка сменяясь чем-то более ясным или — чуть чаще — туманом. Весь день или всю ночь мог идти то снег, то дождь — или они могли чередоваться между собой. Летом же было чуть теплее, а потому снег почти не выпадал. Поэтому о том, что на улице что-то меняется, можно было судить разве что во время отлучек, когда можно было хоть несколько минут уделить погоде в Англии.