Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
Добавить в моё избранное
144 мин, 23 сек 5660
Снейп быстро пересекает разделяющее нас пространство и касается моего шрама:
— Если бы ты видел что-нибудь дальше гриффиндорской гостиной, ты бы знал, что Серая Дама — привидение факультета Когтевран — это дочь Кандиды. В свое время она тоже пыталась стать умнее матери, украла диадему… Это обернулось вечной трагедией для двоих человек. В этой штуковине жил осколок души твари, которая убила твоих родителей. Неужели знания, оплаченные кровью, настолько притягательны? Не для тебя. Не верю.
Я почти не слушаю мужа — его ладонь лежит на моем воспаленном, горящем лбу, неожиданно усмиряя боль в шраме: он почему-то слишком бурно реагирует на смерть каждого хоркрукса. Не чувствовать ввинчивающегося в лоб шила такое блаженство, что когда мои губы накрывает рот Снейпа, я даже не реагирую сразу: просто позволяю мужу творить безумие самому. Осторожно, ненавязчиво, он будто просит, а не требует, отдает, а не берет: движения языка нежны и не удушающи, зубы лишь слегка прихватывают губу, не кусая, а руки не спускаются ниже поясницы — зато сжимают так, что я забываю дышать. Лишь когда муж, потеряв контроль, впивается поцелуем в мое горло, я начинаю сопротивляться. На этот раз меня отпускают сразу, но сил говорить нет ни у меня, ни у него. Я просто падаю в кресло и закрываю глаза ладонью, пытаясь собрать разбежавшиеся по углам разума мысли в одну кучу. Долго ли я так сижу, не помню. Вздрагиваю, когда на плечо ложится тяжелая мужская рука.
— Я хочу, чтобы ты посмотрел. Никто, и Дамблдор в том числе, не видели этого. И не должны знать. Даже твои друзья.
— И что же в меня полетит на этот раз? — я скептически оглядываю каменный Думосбор, задумчиво переливающийся платиной воспоминаний. — Банки с тараканами я едва избежал.
— Тараканов больше нет, — с полной серьезностью отвечает Снейп, — так что метать буду сверчков. Гарри, мне на самом деле хочется, чтобы ты посмотрел… это.
Вздохнув — ну, хоть не целоваться лезет! — я склоняюсь над Думосбором, падая в прошлое…
«Молодая, бледная, как полотно, черноволосая женщина, едва улыбаясь, покачивает в колыбельке ребенка и поет. Мальчик плачет, размахивая ручками и ножками, и женщина не может сдержать слез — берет на руки драгоценное дитя и прижимает к себе:»
— Северус, малыш, не плачь. У мамы очень болят ушки. Что, ну что такое? Ты же хороший мальчик…
«Хороший мальчик», еще не ставший суровым носатым преподавателем, уже вовсю проявляет характер: сучит ножонками так, что мать едва удерживает его на руках. Крик, раздающийся вокруг, с трудом сдерживают многочисленные слои Заглушающих чар — и я почти вижу, как тонкое кружево заклинаний рвется от вопля проклятого сиренами ребенка. Эйлин Принц — это она, конечно же, — вытирает глаза и прижимает ребенка к себе, начиная снова петь. Мелодия кажется мне смутно знакомой, но я не могу вспомнить…
— Только не плачь при папе, — уговаривает Эйлин сына, покачивая кроватку. — Он не такой, как ты или я, ему будет очень больно. Папа будет недоволен.
Кажется, маленькому Снейпу уже с колокольни плевать на отца — он кричит, и чем дольше кричит, тем сильнее плачет: боль разъедает горло ребенка. Эйлин Принц вынимает палочку и касается ею горла малыша: непонятные слова льются мне в уши, и я не могу сообразить, что это за язык — мелодичный, как хрустальные колокольчики на ветру.
Северус затихает: кажется, боль отпустила его. На зареванном личике появляется слабое подобие улыбки, тихая колыбельная заставляет его закрыть
глазки, зевнуть, смешно потянуть палец в рот и уснуть, причмокивая. Эйлин любуется сыном, не переставая петь, бледные руки с длинными, аристократическими пальцами, укрывают Северуса одеяльцем, свет гаснет, и женщина выходит из комнаты.
И сразу же отшатывается, боязливо вскинув руки: практически на пороге, пьяный, в следах ярко-красной помады, стоит ее муж, Тобиас Снейп. Стоит и пристально смотрит на Эйлин так, что бедняжка трясется, как в ознобе, отступая все дальше, к дальнему углу холла. Тобиас наступает неотвратимо, со вкусом закатывая рукава, а Эйлин падает на колени:
— Тоби!
— Ты кого родила, шлюха? — размахнувшись, Снейп-старший отвешивает жене оплеуху. — Уродка, ты кого родила? Такого же урода, как ты? Тварь! Тварь!
Палочка Эйлин с хрустом ломается, обломки отлетают в угол, а пьяный от ярости Тобиас, уже ногой со вкусом пинает жену в бок: она свернулась в углу калачиком, защищая голову и живот.
— Думаешь, я не слышал, как оно орет? — еще один болезненный удар и крик. — Твои гребаные сирены, все из-за них! Думал, наследник, а он такой же выродок, как шлюха-мамаша!«…»
На этом воспоминание обрывается: видимо, не выдержавшая боли Эйлин потеряла сознание. Вихрь упруго подхватывает меня, выбрасывая в другое воспоминание.
«И я едва не бросаюсь вперед: ведь я вижу озеро, нагретый солнцем камень и деревья. И Снейпа — молодого, пятнадцатилетнего Снейпа.
— Если бы ты видел что-нибудь дальше гриффиндорской гостиной, ты бы знал, что Серая Дама — привидение факультета Когтевран — это дочь Кандиды. В свое время она тоже пыталась стать умнее матери, украла диадему… Это обернулось вечной трагедией для двоих человек. В этой штуковине жил осколок души твари, которая убила твоих родителей. Неужели знания, оплаченные кровью, настолько притягательны? Не для тебя. Не верю.
Я почти не слушаю мужа — его ладонь лежит на моем воспаленном, горящем лбу, неожиданно усмиряя боль в шраме: он почему-то слишком бурно реагирует на смерть каждого хоркрукса. Не чувствовать ввинчивающегося в лоб шила такое блаженство, что когда мои губы накрывает рот Снейпа, я даже не реагирую сразу: просто позволяю мужу творить безумие самому. Осторожно, ненавязчиво, он будто просит, а не требует, отдает, а не берет: движения языка нежны и не удушающи, зубы лишь слегка прихватывают губу, не кусая, а руки не спускаются ниже поясницы — зато сжимают так, что я забываю дышать. Лишь когда муж, потеряв контроль, впивается поцелуем в мое горло, я начинаю сопротивляться. На этот раз меня отпускают сразу, но сил говорить нет ни у меня, ни у него. Я просто падаю в кресло и закрываю глаза ладонью, пытаясь собрать разбежавшиеся по углам разума мысли в одну кучу. Долго ли я так сижу, не помню. Вздрагиваю, когда на плечо ложится тяжелая мужская рука.
— Я хочу, чтобы ты посмотрел. Никто, и Дамблдор в том числе, не видели этого. И не должны знать. Даже твои друзья.
— И что же в меня полетит на этот раз? — я скептически оглядываю каменный Думосбор, задумчиво переливающийся платиной воспоминаний. — Банки с тараканами я едва избежал.
— Тараканов больше нет, — с полной серьезностью отвечает Снейп, — так что метать буду сверчков. Гарри, мне на самом деле хочется, чтобы ты посмотрел… это.
Вздохнув — ну, хоть не целоваться лезет! — я склоняюсь над Думосбором, падая в прошлое…
«Молодая, бледная, как полотно, черноволосая женщина, едва улыбаясь, покачивает в колыбельке ребенка и поет. Мальчик плачет, размахивая ручками и ножками, и женщина не может сдержать слез — берет на руки драгоценное дитя и прижимает к себе:»
— Северус, малыш, не плачь. У мамы очень болят ушки. Что, ну что такое? Ты же хороший мальчик…
«Хороший мальчик», еще не ставший суровым носатым преподавателем, уже вовсю проявляет характер: сучит ножонками так, что мать едва удерживает его на руках. Крик, раздающийся вокруг, с трудом сдерживают многочисленные слои Заглушающих чар — и я почти вижу, как тонкое кружево заклинаний рвется от вопля проклятого сиренами ребенка. Эйлин Принц — это она, конечно же, — вытирает глаза и прижимает ребенка к себе, начиная снова петь. Мелодия кажется мне смутно знакомой, но я не могу вспомнить…
— Только не плачь при папе, — уговаривает Эйлин сына, покачивая кроватку. — Он не такой, как ты или я, ему будет очень больно. Папа будет недоволен.
Кажется, маленькому Снейпу уже с колокольни плевать на отца — он кричит, и чем дольше кричит, тем сильнее плачет: боль разъедает горло ребенка. Эйлин Принц вынимает палочку и касается ею горла малыша: непонятные слова льются мне в уши, и я не могу сообразить, что это за язык — мелодичный, как хрустальные колокольчики на ветру.
Северус затихает: кажется, боль отпустила его. На зареванном личике появляется слабое подобие улыбки, тихая колыбельная заставляет его закрыть
глазки, зевнуть, смешно потянуть палец в рот и уснуть, причмокивая. Эйлин любуется сыном, не переставая петь, бледные руки с длинными, аристократическими пальцами, укрывают Северуса одеяльцем, свет гаснет, и женщина выходит из комнаты.
И сразу же отшатывается, боязливо вскинув руки: практически на пороге, пьяный, в следах ярко-красной помады, стоит ее муж, Тобиас Снейп. Стоит и пристально смотрит на Эйлин так, что бедняжка трясется, как в ознобе, отступая все дальше, к дальнему углу холла. Тобиас наступает неотвратимо, со вкусом закатывая рукава, а Эйлин падает на колени:
— Тоби!
— Ты кого родила, шлюха? — размахнувшись, Снейп-старший отвешивает жене оплеуху. — Уродка, ты кого родила? Такого же урода, как ты? Тварь! Тварь!
Палочка Эйлин с хрустом ломается, обломки отлетают в угол, а пьяный от ярости Тобиас, уже ногой со вкусом пинает жену в бок: она свернулась в углу калачиком, защищая голову и живот.
— Думаешь, я не слышал, как оно орет? — еще один болезненный удар и крик. — Твои гребаные сирены, все из-за них! Думал, наследник, а он такой же выродок, как шлюха-мамаша!«…»
На этом воспоминание обрывается: видимо, не выдержавшая боли Эйлин потеряла сознание. Вихрь упруго подхватывает меня, выбрасывая в другое воспоминание.
«И я едва не бросаюсь вперед: ведь я вижу озеро, нагретый солнцем камень и деревья. И Снейпа — молодого, пятнадцатилетнего Снейпа.
Страница 19 из 40
