Lullaby

С удивлением понимаю, что что-то еще помню из программы первого курса, но иногда приходится каждое слово сверять с учебниками — если я нес такую же дурь в своих работах, то понимаю, почему Снейп бесился каждый раз.

Стопка пергаментов медленно, но верно тает: я не ставлю оценок, всего лишь подчеркиваю ошибки и, что греха таить, втихаря подправляю незначительные косяки гриффиндорцев. Прихожу в себя, когда мне на плечо ложится рука, а перед глазами появляется будильник: Снейп пытается намекнуть, что пора ложиться спать, причем давно — уже два часа ночи.

— Хорошо, последний пергамент, — бормочу я, но не успеваю даже потянуться за ним: меня хватают за руки и вытаскивают из-за стола.

Только теперь понимаю, как устал и насколько голоден: ноги просто не держат. Снейп бережно держит меня в объятиях, осторожно и неумело поглаживая по голове, а я все не могу вывернуться из его рук, потому что сейчас мне невероятно хорошо. Хорошо именно здесь, именно с ним.

Это сумасшествие какое-то.

Ночью не спится — кажется, я все же сорвал себе режим. Аккуратно накрыв Снейпа одеялом, выхожу погулять по ночному Хогвартсу — недалеко, всего лишь до Выручай-комнаты: в голову пришла отличная идея, как порадовать капризного выздоравливающего. Думаю, ему будет приятно вновь обрести учебник, который считался безвозвратно потерянным…

Выручай-комната услужливо превращается в склад всевозможного хлама, куда я некогда спрятал учебник Принца-полукровки. Шрам неприятно колет, будто тонкой иглой, пока я хожу, разыскивая книгу. А стоит мне пройти мимо статуи старика в нелепом парике и нахлобученной на него жестяной короне, он взрывается болью, и до меня доходит: такую боль может вызвать только очень напуганный хоркрукс.

Нет, Его Величество Случай все же приглядывает за мной, как ни крути. Схватив предполагаемый хоркрукс и начисто забыв про учебник, мчусь обратно в подземелья.

Меня встречает разъяренный взгляд обсидиановых глаз. Сам не понимаю, почему кидаюсь Снейпу на шею. Наверное, тоже заболел.

Глава 6.

п/а: что же меня царапает…

— Ты сошел с ума, — заявляет Снейп, с трудом открывая глаза.

Вчера, едва осознав, что за рухлядью я трясу перед его носом, Снейп вынул из заначки бутылку виски и мы бессовестно надрались так, что утро встретило нас перезвоном колоколов в голове. Пока еще были в состоянии осознавать, где друг, где враг, мы сбегали — именно сбегали, так, что ветер в ушах стоял! — в Тайную комнату, бесцеремонно выдрали у только-только начавшего тлеть василиска клык и всласть поиздевались над хоркруксом — тварь, что жила там, сдохла в муках. А потом мы просто пили — и последнее, что я помню, это себя, пытающегося поцеловать Снейпа. Нельзя мне пить.

— Если бы я не знал твою мать, я решил бы, что тебя еще в младенчестве пытались утопить в котле Феликс Фелицис, — заявляет Снейп, подрагивающими руками пытаясь отмерить ровно тридцать одну с половиной каплю антипохмельного зелья на три столовые ложки воды.

— А что, такое бывало? — я с жадностью облизываю сухие губы, гипнотизируя заветный стакан.

Муж пожимает плечами, опрокидывает благоухающий лавандой стакан в себя и морщится:

— Ахиллес.

— Что?

— Ты мифы древней Греции читал? Между прочим, это входит в программу, — с укоризной замечает муж, брезгливо стягивая с себя рубашку, измазанную в грязи: мы не подумали о том, что Тайная комната никогда не подвергалась заботе домовиков. — Ахиллеса мать — богиня, кажется, пыталась защитить путем купания в реке какой-то… На самом деле бред. Мамаша, та еще клуша, все время тряслась за малыша и додумалась окунуть его в Феликс Фелицис. Да, ему нескончаемо везло по жизни, но беда таилась там, где не ждали — Ахиллеса убили стрелой в пятку. Ты представляешь, каким надо быть невезучим, чтобы умереть от подобной ерунды?

— А при чем тут я? — благодарно принимаю из рук Снейпа стакан и, наверное, впервые в жизни благословляю его талант: безумное давление на виски ослабевает сразу же.

Муж фыркает — он не закрыл дверь в ванную и продолжает общение, уже бреясь. Ловлю себя на мысли, что вспоминаю объятия этих сильных рук: нежные, осторожные объятия, и краснею: мне нельзя пить. Совсем.

— Уйти шляться по школе и найти в куче старого мусора хоркрукс, к тому же являющийся диадемой Кандиды Когтевран, утерянной века тому назад! — муж брызжет себе в лицо водой, а я закусываю губы, глядя, как капли убегают за воротник его свежей рубашки, оставляя мокрые следы. — Артефакт невероятной мощи, дающий неограниченный ум тому, кто его оденет. Поверить не могу, что мы его уничтожили — Кандида в гробу переворачивается, наверное.

— Зря мы его разбили… Надо было померить сначала — вдруг мы узнали бы, где прячет остальные осколки своей души Тот-кто-уже-всех-заколебал? — я пытаюсь шутить, но выходит кисло.