Lullaby

Совершенно раскрывшийся после вчерашней ночи, я уже не чувствую ни малейшего страха перед близостью с Северусом — он не сделал мне больно, как я ни ждал этой боли, он заставил меня сойти с ума от тонкой, изощренной ласки, он пел мне… Вспомнив, что именно пел мне муж, безотчетно трусь щекой о широкую ладонь, прикоснувшуюся к моей щеке, не зная, как еще выразить свою благодарность за сладкую негу, охватившую весь мой организм, пролившуюся в каждую клеточку, заставившую гореть огнем и таять, как мороженое на солнце. Медвежья сила, которой я так испугался в «первую брачную ночь», сейчас сводит меня с ума — ладонь мужа на моем члене сомкнулась так крепко, как никогда не мог сделать я, пытаясь снять утреннее напряжение в ванной мальчиков, прячась и стесняясь любого входящего страдальца с той же проблемой. Еще, еще движение, и я чуть ли не вою — так хочется, наконец, чтобы это кончилось, иначе я просто умру!

— Гарри, Гарри, Гарри… — сомкнувшаяся ладонь проезжается по всей длине, а я выгибаюсь, не в силах сдержать довольного стона: становится очень тепло и мокро, а еще очень стыдно.

— Твоя мантия, — я краснею, глядя на белесые брызги на черной ткани.

Муж наваливается сверху, целомудренно целует в уголок безвольно приоткрывшихся губ и доверительно сообщает:

— Я открою тебе самую страшную тайну своей жизни, Поттер. У меня действительно есть еще одна мантия.

Нет, это даже смехом нельзя назвать — какое-то жеребячье ржание и повизгивание: организм совсем с ума сошел. Гладит меня по волосам, не торопясь помыть руки или переодеться — дожидается, пока успокоюсь, и только тогда поднимается:

— Гарри, у меня пара через двадцать минут.

— А ты? — взгляд невольно съезжает туда, где, я точно знаю, у Снейпа скрыто кое-что очень напряженное и жаждущее ласки.

— Я не семнадцатилетний мальчик, — криво улыбается муж, — переживу.

— Язва, — бессильно откидываюсь на подушки. — Какая ж язва.

Я сплю весь день — сам не понимаю, почему, но глаза упорно не хотят открываться. Я слышу все: стук совы в окно, распахнувшуюся под заклинанием створку, шелест спланировавшего на столешницу конверта. Не могу открыть глаз даже тогда, когда письмо-вопиллер взволнованным голосом Невилла произносит:

— Они действительно меня узнали! Они меня узнали!

«Так вот какие общие секреты у Невилла с Северусом», — мелькает в голове, а потом я засыпаю еще крепче.

Проснуться удается только к вечеру. Осоловело хлопая глазами, выбираюсь из постели — пора завязывать так спать. Вспомнив фамилию матери Северуса, глупо хихикаю — Принц есть, а я сойду за Спящего Красавца.

Из-за приоткрытой двери кабинета мужа льется тонкая полоска света — опять, что ли, проверяет пергаменты? Сам виноват — незачем столько контрольных задавать. Надо пойти и отвлечь, а то себя загонит совсем.

Полный радужных мыслей, открываю дверь нараспашку и застываю в недоумении: Снейп, осунувшийся, вдруг какой-то постаревший, полулежит за столом и рассматривает на свет стакан, на дне которого плещется темно-коричневая жидкость. Не замечая меня, он медленно, как какое-нибудь зелье, выпивает остатки коньяка в стакане и лениво берется за бутылку, наливая еще. Механически — и глаза у него пустые и пьяные. Не пьет — заливает.

— Что ты делаешь? — легко отнимаю у мужа бутылку: его пальцы совсем ослабли и только бессильно скользят по стеклу. — Северус, что случилось?

— Случилось, — безрадостно отвечает муж, провожая пойло тоскливым взглядом. — Отдай.

— Если ты из-за письма, так оно само открылось, я спал весь день, не трогал! — непонятно почему начинаю оправдываться я, вспомнив про скандал, учиненный за самопроизвольный осмотр мной Думосбора тогда еще профессора.

— Я знаю, — Снейп кладет голову на руки и застывает, глядя сквозь меня остановившимися глазами.

Сердце пропускает удар, предчувствуя беду. Хватаю мужа за плечи, разворачиваю, встряхиваю:

— Кто-то умер? Кто?

— Никто не умер, — Северус с досадой поводит плечом. — Гарри, уйди.

Высвобождается из моих рук, начиная расстегивать мантию. Руки мужа подрагивают, поэтому прихожу к нему на помощь: расстегиваю тот миллион пуговичек, на который еще вчера злился, помогаю снять рубашку — в одних брюках он странно беззащитен, и я утыкаюсь лицом в его грудь, не зная, как помочь этому бессильному, бессловесному, неведомому горю, свалившемуся непонятно откуда.

— После пар я заходил к Хагриду, — бесцветно начинает муж, поглаживая меня по затылку. — Надо было помочь… Да неважно уже. Потом… потом пошел к озеру, собрать… Неважно. Гарри, я не могу. Уйди.

Вцепляюсь обеими руками в мужа, будто он вот-вот исчезнет: невероятно страшно видеть, как ломается человек, которого считал несгибаемым. Ломается — и понимаешь, что больше не во что верить, что все то, что считал вечным и незыблемым, рассыпается, как карточный домик, подхваченный ураганом.