Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
Добавить в моё избранное
144 мин, 23 сек 5676
Эти руки на плечах, гладкая грудь… Он как сильный сорт маггловских наркотиков — один раз попробовал, и все. Пропал.
— Я так хотел тебя отпустить, — толчок за толчком муж вынимает из меня душу. — Ты ушел бы к своей рыжей, нарожал бы троих детишек, а потом вы бы провожали их в Хогвартс и наказывали не злить старого, желчного профессора… А теперь не смогу! Я не успел к Лили, не смог сохранить жизнь маме, убил Альбуса… Если с тобой что-то случится…
Муж рывком дергает мой воротник, впиваясь в плечо зубами, судорожно дергается и замирает, обняв, и дышит так судорожно, что, кажется, вот-вот задохнется. Полный безотчетной нежности и жалости, глажу его растрепавшиеся черные волосы, не зная, как утешить, как сказать, что он не виноват в случившемся, что я ни за что не уйду от него к Джинни, да что там — к Джинни! К женщине!
— Если что-нибудь случится с тобой, — муж обмякает в моих руках, добитый лошадиной дозой алкоголя и выматывающим оргазмом. — Если хоть что-нибудь…
— Глупый, — отволакиваю мужа в постель, стаскиваю вымазанные в сперме брюки, очищаю его заклинанием, укрываю и только теперь позволяю себе прикоснуться к страдальчески сжатым губам поцелуем. — Глупый. Ничего со мной не случится.
— Гарри, — сонно шепчет Северус, — уйди. Я не хочу…
Понимаю, наконец, почему он просит меня уйти: ведь я безо всяких усилий могу поставить этого мужчину на колени, и это — еще страшнее, чем видеть, как он ломается.
— На море поедем, — обещает Снейп, вздохнув и повернувшись в подушку. — Обязательно.
Я вываливаюсь из камина, больно приложившись о какой-то угол, и недовольно тру ушибленное место — ненавижу каминную сеть, и, по-моему, у нас это взаимно. Или место назначения пролечу, или слишком много Дымолетного порошка брошу…
Интересные дела! Кто превратил гостиную в копию «Трех метел»? Непонимающе оглядываю пуфики, в которые превратилась большая часть мебели, обилие маленьких полусгоревших свечек, креманки с полурастаявшим мороженым…
«Романтический ужин, — вдруг понимаю я. — Гермиона и Рон»…
Поднимаюсь по лестнице — из гостевой спальни льется тонкая полоска света. Не удержавшись, грызя себя за неприличные действия, заглядываю — разумеется, только удостовериться, что все в порядке! Конечно, все в порядке — Гермиона и Рон спят, сплетясь в объятиях, которые, кажется, и смерть не разнимет. Пячусь назад — скрипит половица. Гермиона спросонья быстро-быстро несколько раз целует Рона в плечо, обвивает руками еще туже, и, вздохнув, засыпает.
Я выключаю свет.
Ощущение собственной ненужности давит со страшной силой — люди, к которым я пришел за советом и утешением, преспокойно обходятся тут без меня. Интересно, они вообще заметили, что идет война? Что в Хогвартсе, как у себя дома, разгуливают Упивающиеся и что хотят, то с учениками и делают? Они вообще помнят, что их родители в опасности, что Грэйнджеры вообще дочь не помнят, а за всеми Уизли следят? Или любовь затмила им разум???
Оттягиваю воротник — нельзя так злиться. В конце концов, я с Северусом тоже не в волшебные шахматы играю и не бегаю с волшебной палочкой по коридорам, вылавливая слизеринцев и расстреливая на месте. Он меня вообще дальше порога не выпускает… Я так давно не летал…
В небо хочется так сильно, что я не удерживаюсь — вынимаю из чулана метлу, «Чистомет», кажется, и вылетаю прямо в окно своей спальни, чтобы еще раз не красться мимо Вальбурги: проснется, будет визжать — разбудит еще… Холодно, очень холодно — ночной воздух заставляет глаза слезиться, а кожу — гореть. Метла легка и послушна рукам. Хорошо.
— Смерть, вот он я! Иди сюда! — кричу я звездам и истерически смеюсь, вспоминая «назначение» Северуса — вытаскивать меня с того света. — Старая дура! Не возьмешь!
Кажется, я начинаю сходить с ума. Далеко внизу остался дом, который я никак не могу назвать своим, друзья, которые уже не так сильно во мне нуждаются, проблемы, которые я почему-то не в состоянии решить сам. Сейчас только ветер, звезды и пронизывающий холод, чуть остужающий горящий шрам на лбу. И тени-химеры вокруг.
Возвращаюсь уже под утро, торжествуя — ни единого Упивающегося не выскочило мне навстречу на вираже, никто не сбил с метлы и не проклял ее. Победа, победа, я жив, не сижу под замком под защитой мужа, я летал, и я жив! Странно, летал на холоде, а кожа горит огнем — и я лезу под холодный душ, и стою под колкими струйками, пока пальцы не перестают сгибаться. Ныряю под теплое одеяло — и хорошо. И меня больше ничего не волнует.
Цветные круги пляшут перед глазами. Жарко, жарко, жарко. Горит хворост под ногами беспомощного, скрученного суеверными людишками сиренида. Надсадный предсмертный вой рвет перепонки. Жарко, жарко, жарко… Оставьте в покое! Не трогайте! Потушите огонь!
— Гарри, остановись! Гарри!
Кто это кричит? Кто может меня звать в пылающем лесу?
— Я так хотел тебя отпустить, — толчок за толчком муж вынимает из меня душу. — Ты ушел бы к своей рыжей, нарожал бы троих детишек, а потом вы бы провожали их в Хогвартс и наказывали не злить старого, желчного профессора… А теперь не смогу! Я не успел к Лили, не смог сохранить жизнь маме, убил Альбуса… Если с тобой что-то случится…
Муж рывком дергает мой воротник, впиваясь в плечо зубами, судорожно дергается и замирает, обняв, и дышит так судорожно, что, кажется, вот-вот задохнется. Полный безотчетной нежности и жалости, глажу его растрепавшиеся черные волосы, не зная, как утешить, как сказать, что он не виноват в случившемся, что я ни за что не уйду от него к Джинни, да что там — к Джинни! К женщине!
— Если что-нибудь случится с тобой, — муж обмякает в моих руках, добитый лошадиной дозой алкоголя и выматывающим оргазмом. — Если хоть что-нибудь…
— Глупый, — отволакиваю мужа в постель, стаскиваю вымазанные в сперме брюки, очищаю его заклинанием, укрываю и только теперь позволяю себе прикоснуться к страдальчески сжатым губам поцелуем. — Глупый. Ничего со мной не случится.
— Гарри, — сонно шепчет Северус, — уйди. Я не хочу…
Понимаю, наконец, почему он просит меня уйти: ведь я безо всяких усилий могу поставить этого мужчину на колени, и это — еще страшнее, чем видеть, как он ломается.
— На море поедем, — обещает Снейп, вздохнув и повернувшись в подушку. — Обязательно.
Я вываливаюсь из камина, больно приложившись о какой-то угол, и недовольно тру ушибленное место — ненавижу каминную сеть, и, по-моему, у нас это взаимно. Или место назначения пролечу, или слишком много Дымолетного порошка брошу…
Интересные дела! Кто превратил гостиную в копию «Трех метел»? Непонимающе оглядываю пуфики, в которые превратилась большая часть мебели, обилие маленьких полусгоревших свечек, креманки с полурастаявшим мороженым…
«Романтический ужин, — вдруг понимаю я. — Гермиона и Рон»…
Поднимаюсь по лестнице — из гостевой спальни льется тонкая полоска света. Не удержавшись, грызя себя за неприличные действия, заглядываю — разумеется, только удостовериться, что все в порядке! Конечно, все в порядке — Гермиона и Рон спят, сплетясь в объятиях, которые, кажется, и смерть не разнимет. Пячусь назад — скрипит половица. Гермиона спросонья быстро-быстро несколько раз целует Рона в плечо, обвивает руками еще туже, и, вздохнув, засыпает.
Я выключаю свет.
Ощущение собственной ненужности давит со страшной силой — люди, к которым я пришел за советом и утешением, преспокойно обходятся тут без меня. Интересно, они вообще заметили, что идет война? Что в Хогвартсе, как у себя дома, разгуливают Упивающиеся и что хотят, то с учениками и делают? Они вообще помнят, что их родители в опасности, что Грэйнджеры вообще дочь не помнят, а за всеми Уизли следят? Или любовь затмила им разум???
Оттягиваю воротник — нельзя так злиться. В конце концов, я с Северусом тоже не в волшебные шахматы играю и не бегаю с волшебной палочкой по коридорам, вылавливая слизеринцев и расстреливая на месте. Он меня вообще дальше порога не выпускает… Я так давно не летал…
В небо хочется так сильно, что я не удерживаюсь — вынимаю из чулана метлу, «Чистомет», кажется, и вылетаю прямо в окно своей спальни, чтобы еще раз не красться мимо Вальбурги: проснется, будет визжать — разбудит еще… Холодно, очень холодно — ночной воздух заставляет глаза слезиться, а кожу — гореть. Метла легка и послушна рукам. Хорошо.
— Смерть, вот он я! Иди сюда! — кричу я звездам и истерически смеюсь, вспоминая «назначение» Северуса — вытаскивать меня с того света. — Старая дура! Не возьмешь!
Кажется, я начинаю сходить с ума. Далеко внизу остался дом, который я никак не могу назвать своим, друзья, которые уже не так сильно во мне нуждаются, проблемы, которые я почему-то не в состоянии решить сам. Сейчас только ветер, звезды и пронизывающий холод, чуть остужающий горящий шрам на лбу. И тени-химеры вокруг.
Возвращаюсь уже под утро, торжествуя — ни единого Упивающегося не выскочило мне навстречу на вираже, никто не сбил с метлы и не проклял ее. Победа, победа, я жив, не сижу под замком под защитой мужа, я летал, и я жив! Странно, летал на холоде, а кожа горит огнем — и я лезу под холодный душ, и стою под колкими струйками, пока пальцы не перестают сгибаться. Ныряю под теплое одеяло — и хорошо. И меня больше ничего не волнует.
Цветные круги пляшут перед глазами. Жарко, жарко, жарко. Горит хворост под ногами беспомощного, скрученного суеверными людишками сиренида. Надсадный предсмертный вой рвет перепонки. Жарко, жарко, жарко… Оставьте в покое! Не трогайте! Потушите огонь!
— Гарри, остановись! Гарри!
Кто это кричит? Кто может меня звать в пылающем лесу?
Страница 33 из 40
