Lullaby

Обугленные ветки плачут и трещат, жар тянет ко мне свои когтистые лапы, языки пламени лижут кожу. Она идет пузырями, лопаясь и обнажая плоть, но мне почему-то не больно. Я иду вперед, туда, где посреди леса, запертый в железной клетке, мечется человек.

— Рон, свяжись с Невиллом! Гарри! Рон, дверь загорелась! Туши!

— Не могу! Моего Агуаменти мало!

Мечется, мечется в клетке, не зная, куда спрятаться от подбирающейся смерти. Трясет крепкие прутья, ломает ногти, грызет зубами… Жарко, жарко, жарко. Откуда столько огня?

Пленник поднимает голову — в блеснувших животным ужасом темно-карих глазах я вижу отражение себя и полыхающего леса. Молодой Том Риддл смотрит на меня — и в его взгляде нет ни гордости, ни ненависти. Лишь безумная, нечеловеческая жажда жить. Жить!

— Рон!

— Уйди оттуда!

— Он сгорит заживо!

— Уйди оттуда! Гермиона, уйди! Там же балка рухнет сейчас!

— Гарри!

Протягиваю руку к замку клетки — он раскалился докрасна и не поддается. Кожа на ладонях чернеет, противно пахнет горелым мясом и палеными волосами. Но потихоньку замок поддается, и я распахиваю дверь клетки — если нам суждено обоим погибнуть, так погибнем все равно! Зачем мучить своего врага перед смертью?

Риддл обнимает меня, на мгновение тело окутывает прохлада, и я ощущаю прохладные капли, стекающие по плечам. Что это за капли в горящем лесу? Вода мгновенно испаряется, но вот еще туча, и еще, и еще — кажется, собирается гроза. Порывы ветра заставляют меня отступить на пару шагов, и туда через несколько мгновений рушится сгоревшее дерево. Еще и еще — уже струйки стекают по плечам и спине, прибивая пламя к земле…

— Невилл, пусти меня!

— Ты ему не поможешь сейчас и сам погибнешь, Рон!

Поющие киты… Идет дождь, и поют киты…

Глава 10

Мне не больно. Мне совсем не больно. Сжирающий плоть и кости огонь куда-то исчез, и я вижу под почему-то босыми ступнями мягкую зеленую траву, настолько мягкую, что, кажется, мои ноги утопают в ковре. Воздух непривычно свеж и чист — аж голова кружится. Где-то далеко щебечет птица, старательно выводя рулады, и мне так хорошо, что не хочется думать ни о чем. Только вот что это за серебряная нить, уходящая от моих ног вниз? Не рвущаяся, растягивающаяся, куда бы я ни пошел? Почему она так дрожит и почему у меня от этого щемит в груди от страха?

Непонятное спокойствие и умиротворенность накатывают волнами. Я иду по мягкой траве вперед — там солнце садится, и облака розовые, и домик на горизонте — маленький, деревянный домик под кронами груш и вишен, и я точно знаю — там меня любят и ждут.

Я словно шагнул через раму и попал в зеркало Еиналеж — все, кого я любил, но не мог обнять, сейчас стоят рядом и гладят меня — по волосам, плечам, спине. Мама, так и оставшаяся вечно молодой, целует мне пальцы, как какому-то заморскому принцу, и плачет, плачет, не переставая, а в ее мокрых зеленых глазах светится столько любви, сколько сердцу вряд ли выдержать.

— Не плачь, мама, — вырывается у меня, а рука сама поднимается погладить ее по рыжим пушистым волосам.

А вон и отец — скромно стоит у стены и наблюдает за нежной встречей матери и сына. И делает вид, что у него точно так же не течет из глаз, и это, конечно, соринка попала. Но улыбается, улыбается — до ушей улыбка, и скулы мокрые, и в глазах — нежность и любовь, как и у мамы.

— Я умер, да? — вырывается у меня, когда до меня с опозданием доходит.

— Нет, сынок. Твое сердце еще бьется, — мамина ладонь ложится мне на грудь. — Тебя обязательно вылечат.

Ничего не понимаю. Ни-че-го. От чего вылечат? Что со мной случилось? Воспоминания, как никогда, нечеткие и смазанные — лица, голоса… Кто все эти люди?

— Гарри, пошли прыгать с утесов в озеро! — слышу я за спиной родной голос крестного.

— Сириус! — шикает мать, а потом я сразу же утыкаюсь носом в грудь Сириуса, чуть не разревевшись от облегчения: он на меня не сердится!

— Добро пожаловать домой, Гарри, — широкая ладонь ложится мне на затылок. — Добро пожаловать домой.

Я будто купаюсь в счастье — днем бегаю с мамой по полям: от запаха трав воздух густой и пряный. Вечером прыгаю с отцом и Сириусом в озеро с утесов, зачерпывая ладонями белый песок на дне и брызгаясь, как ребенок. По ночам сижу с маленькой сестренкой — у мамы, оказывается, до меня был выкидыш, и Элис так и осталась навсегда младенцем. Она — копия мамы: рыжие волосенки и огромные, любопытные зеленые глазищи. И носик — кнопочка. Элис забавно машет ручками, когда видит меня, и тянется, обхватывая крошечными пальчиками мой указательный палец, и гулит, беззубо улыбаясь.

Меня тревожит только та самая серебряная нить. Нет, она не рвется, все еще соединяя меня с земным телом, но истончается на глазах. Вижу, что мама разрывается — одна ее часть хочет, чтобы любимый сын остался в семье навсегда, а другая — чтобы он еще пожил на земле.