Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
Добавить в моё избранное
144 мин, 23 сек 5678
С каждым днем мама все грустнее, и вижу: хочет что-то сказать, но молчит из последних сил. Будто сохраняет страшную тайну, которая может все разрушить. Молчит, но едва я вхожу в детскую, она вдруг перестает петь Элис колыбельную и опять виновато улыбается. Молчит и старательно обходит стороной озеро, как ни просим мы с отцом ее сходить с нами на пляж.
— Мам, что происходит?
— Все хорошо, Гарри, — она успокаивающе гладит меня по волосам и улыбается.
В ее улыбке сквозит вина, а в глазах — затаенная боль. Но я все равно перестаю спрашивать. Спрашивать, но не волноваться. Та же вина сквозит в глазах отца, и лишь Сириус весел и спокоен, как ни в чем не бывало. Что же происходит?
Разгадка приходит сама. Однажды ночью я просыпаюсь от тянущей боли в груди. И жжет между ключиц, жжет невыносимо, и…
— Мама, мама! — я задыхаюсь, мне мало воздуха, я чувствую, как горю в огне, как языки пламени пожирают меня. — Мама! Киты поют!
То ли это бред уставшего сознания, то ли галлюцинация — грустные стоны наполняют ночной воздух, они везде и нигде, и от этого плача между ключиц полыхает, а из глаз течет. Серебряная ниточка, уже почти порвавшаяся, вдруг становится толстой, как струна, звенит и тянет меня вниз, больно, больно, БОЛЬНО!
— Все хорошо, солнышко, — мама мгновенно оказывается рядом. — Все хорошо. Возвращайся на землю, сыночек.
— Больно! — я корчусь, раздирая себе кожу ногтями. — Почему?
Меня тянет назад со страшной силой, и, как я ни цепляюсь за мамины руки, все же приходится их выпустить.
— Когда придет время, в мантии Северуса найди снитч и позови! Мы придем! — кричит мне мама, тая вдалеке, как мираж. — Мы обязательно к тебе придем!
Я падаю, переворачиваясь, как уроненная ребенком игрушка, падаю вниз, и мне больно, больно, больно…
<u>POV Северуса.</u>
Моя жизнь уже один раз стала адом всего за мгновение — в тот день умерла Лили. Второй раз я ощущаю себя мертвым, когда резко просыпаюсь среди ночи и не вижу рядом Гарри.
Конечно, я помню все, что нес, будучи пьяным — память легилимента, чтоб ее. Помню, я чуть не изнасиловал бедного мальчика, помню страх в его глазах. Помню, как он меня, пьяного, раздевал и очищал заклинанием — омерзительно. Я не могу даже представить, насколько тошно Гарри быть со мной таким — проклятым, угрюмым, старым. Я помню, я просил его уйти — естественно, что мальчик сразу сбежал. Пусть, пусть побудет с друзьями — молодыми, веселыми, с теми, кого он любит по-настоящему, без принуждения, жалости. Пусть. Я подожду.
Я жду до пяти утра: успеваю принять Антипохмельное, перечитать сочинения слизеринцев, снизить оценки гриффиндорцам, а Гарри все нет. Ловлю себя на мысли, что все время, где бы ни находился, смотрю на камин и пытаюсь поймать момент, когда он вспыхнет зеленым пламенем, и оттуда шагнет мой Гарри — тот, кто сумел вытащить меня из ада. Тот, кто практически отправляет меня своим отсутствием туда снова.
Его нет и нет. Вроде бы и не о чем беспокоиться — конечно, он спит или болтает со своими друзьями, но тянущее ощущение в груди слева не проходит. Острое предчувствие беды навалилось и не отпускает, и жжет между ключиц, жжет так, что я все время тянусь сжать что-то у горла в кулак. Нет, хватит. Хогвартс и так от Трелони плачет — еще не хватало мне начать пророчества выдавать и предсказывать Гарри смерть каждый раз, как вижу его в коридоре.
Тем не менее, сердце продолжает ныть.
Камин так и остается безучастным к моим метаниям, но ближе к шести утра, когда я уже почти засыпаю и не могу фокусировать на нем взгляд, дверь начинает сотрясаться. Честное слово, так ломиться в нее может разве что стадо слонов. Ну, или очень испуганный Невилл Лонгботтом. Едва взглянув на его белое, как мел, лицо с серыми от страха губами, понимаю — случилась беда.
— Нет! — Лонгботтом хватает меня за локоть, едва я бросаюсь за Дымолетным порошком. — Гарри… Дом… Сгорите…
Он складывается почти пополам — видно же, что долго бежал и почти не может дышать. Быстро прочищаю ему горло Анапнео, бью по спине, лишь бы говорил, говорил, говорил!
— Он выбросом дом поджег, — кашляя, сообщает мне страшные новости Лонгботтом. — Гермиона и Рон не успевают тушить. Огонь не поддается. Гарри внутри.
Кровь леденеет в венах от таких слов. Хватаю палочку и устремляюсь за Лонгботтомом. Кажется, наступаю на хвост миссис Норрис — ее возмущенный мяв слышен наверняка на трех этажах. Но мне все равно — плевать, что услышат Кэрроу, студенты, плевать на репутацию, на работу шпиона, плевать.
Лишь бы жил.
Лишь бы успеть.
Жар от полыхающего дома заставляет инстинктивно отшатнуться — стены уже обуглились и почернели, а их разбившихся от пламени стекол валит густой черный дым. То и дело языки пламени выбиваются то тут, то там, пожирая дом вместе с Гарри.
— Мам, что происходит?
— Все хорошо, Гарри, — она успокаивающе гладит меня по волосам и улыбается.
В ее улыбке сквозит вина, а в глазах — затаенная боль. Но я все равно перестаю спрашивать. Спрашивать, но не волноваться. Та же вина сквозит в глазах отца, и лишь Сириус весел и спокоен, как ни в чем не бывало. Что же происходит?
Разгадка приходит сама. Однажды ночью я просыпаюсь от тянущей боли в груди. И жжет между ключиц, жжет невыносимо, и…
— Мама, мама! — я задыхаюсь, мне мало воздуха, я чувствую, как горю в огне, как языки пламени пожирают меня. — Мама! Киты поют!
То ли это бред уставшего сознания, то ли галлюцинация — грустные стоны наполняют ночной воздух, они везде и нигде, и от этого плача между ключиц полыхает, а из глаз течет. Серебряная ниточка, уже почти порвавшаяся, вдруг становится толстой, как струна, звенит и тянет меня вниз, больно, больно, БОЛЬНО!
— Все хорошо, солнышко, — мама мгновенно оказывается рядом. — Все хорошо. Возвращайся на землю, сыночек.
— Больно! — я корчусь, раздирая себе кожу ногтями. — Почему?
Меня тянет назад со страшной силой, и, как я ни цепляюсь за мамины руки, все же приходится их выпустить.
— Когда придет время, в мантии Северуса найди снитч и позови! Мы придем! — кричит мне мама, тая вдалеке, как мираж. — Мы обязательно к тебе придем!
Я падаю, переворачиваясь, как уроненная ребенком игрушка, падаю вниз, и мне больно, больно, больно…
<u>POV Северуса.</u>
Моя жизнь уже один раз стала адом всего за мгновение — в тот день умерла Лили. Второй раз я ощущаю себя мертвым, когда резко просыпаюсь среди ночи и не вижу рядом Гарри.
Конечно, я помню все, что нес, будучи пьяным — память легилимента, чтоб ее. Помню, я чуть не изнасиловал бедного мальчика, помню страх в его глазах. Помню, как он меня, пьяного, раздевал и очищал заклинанием — омерзительно. Я не могу даже представить, насколько тошно Гарри быть со мной таким — проклятым, угрюмым, старым. Я помню, я просил его уйти — естественно, что мальчик сразу сбежал. Пусть, пусть побудет с друзьями — молодыми, веселыми, с теми, кого он любит по-настоящему, без принуждения, жалости. Пусть. Я подожду.
Я жду до пяти утра: успеваю принять Антипохмельное, перечитать сочинения слизеринцев, снизить оценки гриффиндорцам, а Гарри все нет. Ловлю себя на мысли, что все время, где бы ни находился, смотрю на камин и пытаюсь поймать момент, когда он вспыхнет зеленым пламенем, и оттуда шагнет мой Гарри — тот, кто сумел вытащить меня из ада. Тот, кто практически отправляет меня своим отсутствием туда снова.
Его нет и нет. Вроде бы и не о чем беспокоиться — конечно, он спит или болтает со своими друзьями, но тянущее ощущение в груди слева не проходит. Острое предчувствие беды навалилось и не отпускает, и жжет между ключиц, жжет так, что я все время тянусь сжать что-то у горла в кулак. Нет, хватит. Хогвартс и так от Трелони плачет — еще не хватало мне начать пророчества выдавать и предсказывать Гарри смерть каждый раз, как вижу его в коридоре.
Тем не менее, сердце продолжает ныть.
Камин так и остается безучастным к моим метаниям, но ближе к шести утра, когда я уже почти засыпаю и не могу фокусировать на нем взгляд, дверь начинает сотрясаться. Честное слово, так ломиться в нее может разве что стадо слонов. Ну, или очень испуганный Невилл Лонгботтом. Едва взглянув на его белое, как мел, лицо с серыми от страха губами, понимаю — случилась беда.
— Нет! — Лонгботтом хватает меня за локоть, едва я бросаюсь за Дымолетным порошком. — Гарри… Дом… Сгорите…
Он складывается почти пополам — видно же, что долго бежал и почти не может дышать. Быстро прочищаю ему горло Анапнео, бью по спине, лишь бы говорил, говорил, говорил!
— Он выбросом дом поджег, — кашляя, сообщает мне страшные новости Лонгботтом. — Гермиона и Рон не успевают тушить. Огонь не поддается. Гарри внутри.
Кровь леденеет в венах от таких слов. Хватаю палочку и устремляюсь за Лонгботтомом. Кажется, наступаю на хвост миссис Норрис — ее возмущенный мяв слышен наверняка на трех этажах. Но мне все равно — плевать, что услышат Кэрроу, студенты, плевать на репутацию, на работу шпиона, плевать.
Лишь бы жил.
Лишь бы успеть.
Жар от полыхающего дома заставляет инстинктивно отшатнуться — стены уже обуглились и почернели, а их разбившихся от пламени стекол валит густой черный дым. То и дело языки пламени выбиваются то тут, то там, пожирая дом вместе с Гарри.
Страница 35 из 40
