Lullaby

— Северус, я не смогу нарастить ему такую массу мышц и кожи. Самоотравление наступит через минут десять. Мы не успеем даже в Мунго его доставить.

— Нет.

Я падаю на пододвинутый Лонгботтомом стул.

— Нет, — тупо повторяю я, глядя, как безжизненно висит в коконе стазиса тело Гарри.

— Отпусти его, Северус, — советует Поппи, не замечая, что я сам — почти труп, — он только мучается.

— Заткнись, Поппи.

Отчаяние накатывает удушающей волной. Наших сил не хватит, чтобы восстановить плоть — чудо, что хоркрукс еще держит его в этом мире. Пророчество, чтоб его… Если выживет, Трелони утонет в хересе.

— Я сниму щиты Хогвартса, — шепчу я, растирая ладони. — И направлю магию на тебя, а ты восстановишь ему тело.

— С ума сошел? Хогвартс останется без защиты!

— А Поттер останется живым! — стул летит на пол. — Слышала меня? ЖИВЫМ!

Не обращая внимания на причитания колдоведьмы, закрываю глаза, подсоединяясь к древней паутине магии Хогвартса. Узелок за узелком я распутываю старинные заклинания, стараясь не затронуть жизненно важные для замка — мне не нужно, чтобы школа рухнула. Это огромная, огромная сила, и если бы ей завладел Волдеморт, страшно подумать, что он мог бы… Но сейчас вся сила Хогвартса достанется Гарри — только одному Гарри, который еще чудом живет, цепляясь за неведомые мне ниточки…

— Северус, осторожнее. Я не могу принять столько магии сразу! — предупреждает Поппи, заставляя открыть глаза.

Зрелище, конечно, не для слабонервных. Обгоревшие кости восстанавливаются, на них нарастает плоть, сразу обтягиваясь кожей. Медленно, но верно тело Гарри восстанавливается, каждый пальчик, каждый дюйм кожи, которую я еще так недавно целовал…

— Северус, осторожнее! — я усмиряю всколыхнувшуюся от воспоминаний магию. — Почки должны выдержать. Хватит. Оставь Хогвартсу хоть немного защиты!

Плевать на защиту. Антимаггловский щит. Невидимость. Щитовые чары. Все снять, все разрушить. Плевать на школу, плевать на все, лишь бы Гарри, мой отзывчивый, ласковый Гарри — жил. Он корчится в коконе стазиса — потерпи, малыш, сейчас все пройдет, больше не будет больно и страшно, потерпи, я сейчас, я скоро…

— Профессор! — Лонгботтом подхватывает меня у самого пола. — Сядьте. Принести воды?

Позор, позор — меня, бессильного, держит под руки самый нелюбимый ученик, который никогда не сможет отличить безоар от лунного камня. Дожил. Докатился!

— В лаборатории, полка с надписью «Противоожоговые», — выдавливаю я из последних сил, раскрывая мутнеющие глаза, чтобы не выпускать Гарри из виду. — Разобьешь хоть что-то — придушу.

— Успокойся, — Поппи касается меня палочкой. — Почему ты не сказал, что у тебя болит сердце?

— Какая разница, что у меня болит? — огрызаюсь я, ощущая, как железные клещи, стиснувшие грудь, разжимаются. — Гарри…

— Должен выдержать. Он молодой и сильный. Чудо, что он выжил в пожаре…

«Нет, не чудо. Не чудо, а хоркрукс. Не чудо, а всего лишь пророчество шарлатанки-предсказательницы. Мерлин, какое счастье, что он жив»…

— Отдохни, Северус, — советует Поппи, но я упрямо мотаю головой. — Ты надорвешься.

Гарри опускается на кровать — стазис все еще оплетает его, фиксируя состояние. Гарри, Гарри, солнышко…

Занятый колыбельной, я не замечаю, как хлопает за спиной дверь.

Глава 11

Страшная боль терзает все мое существо — такое ощущение, что кожу сдирают заживо. Ужасно хочется повиснуть вниз головой, чтобы бунт желудка, наконец, взял верх над увещеваниями разума.

— Тише, тише, маленький, — чья-то воистину благословенная рука опускает на мой пылающий лоб мокрую ткань. — Все пройдет, все сейчас пройдет…

И правда — проходит. Проходит ровно настолько, чтобы я смог уснуть. Я плаваю в море, надо мной кучерявятся облака, под локоть смешно тычется мокрым длинным рыльцем дельфин, подставляя свою спину и предлагая покататься. Где-то вдалеке пускает фонтан кит.

— Больно…

— Поппи, где обезболиваюшие? — нервно спрашивает тот, кто сжимает мою ладонь так, будто она — та самая серебряная ниточка, связывающая меня с жизнью.

— Еще не готовы. Несколько минут.

— Потерпи, Гарри, — ласковые губы касаются моего лица. — Потерпи, я сейчас…

— Не смей петь! — строго предупреждает женский голос с другой стороны.

— Отстань, Поппи.

Ласковая песня уносит меня, покачивая на волнах, щекоча пузырьками воздуха, и целуя, целуя, как летнее теплое море.

Просыпаюсь резко, скатываясь с постели.

Я перестал чувствовать Хогвартс. Нет, не то чтобы раньше школа со мной разговаривала или что-то подобное — я еще не сошел с ума. Просто обычно Хогвартс ощущается, как живое существо — он охраняет тебя, защищает от вредных учителей, подбрасывает идеи для мелких шалостей, и прочее. А сейчас…