Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
Добавить в моё избранное
144 мин, 23 сек 5683
Океан вздымается, чернея, налетает страшный ветер, скалы стонут в ужасе. Волдеморт, оцепенев, смотрит на разъяренных женщин из воды и света, смотрит и не понимает, откуда приходит смерть. Они поют — и я зажимаю уши, потому что мне тоже хочется умереть, бросится в океан, разбиться о скалы, умереть, умереть, умереть…
Волдеморт обмякает на гальке, а из его рта вырывается темное облачко. Оно мечется, не в силах вылететь из круга сирен, в ужасе мечется — жрица, та самая, что в миниатюрной короне, подносит к нему раковину. И облачко втягивается внутрь. Больше никогда ему не выбраться оттуда. Он больше никогда не вернется.
Подползаю к Северусу, одиноко лежащему на гальке поодаль. Мыслей уже не осталось — только пустота. Втащить его на колени, обнять, пристроив растрепавшуюся тяжелую голову на груди…
— Когда берега обнимет лед, когда киты перестанут петь, я буду рядом, — мои зубы стучат, меня всего трясет, и рука, запутавшаяся в черных волосах, мелко подрагивает, — я буду защищать тебя от грозы и ветра… Я буду любить тебя… Даже после смерти…
Холодный, холодный, совершенно холодный, неживой…
— Спи, усни, — слезы ручьем стекают по скулам, я раскачиваюсь, баюкая мертвого мужа в своих объятиях. — Спи, усни, пусть вода станет тебе колыбелью…
Я не замечаю, когда рядом со мной опускаются на колени три сирены, не замечаю, когда они гладят мертвого сиренида по волосам и рукам, не слышу, как они нежно и тихо поют… Меня нет, я мертв, так же мертв, как он — холодный, недвижимый, неживой…
«Мы придем! Мы обязательно придем! — звучат в ушах мамины слова. — Найди в мантии Северуса снитч и позови!».
Я сую руку в карман мантии мужа, нащупывая гладкий золотой шарик. Вытаскиваю. От удара о гальку по снитчу пошла широкая трещина — золотая скорлупка слетает, а внутри, как ядро орешка, лежит маленький черный камешек с трещиной посередине. Я бездумно сжимаю его…
Сирены все еще поют, а рядом с ними, будто сотканные из света и воздуха, появляются две женщины — мама и… Эйлин Принц? Так вот она какая…
— Спи, усни, — я все еще качаю мужа на коленях, — пусть вода станет тебе колыбелью…
Я пропускаю момент, когда Северус начинает дышать. Но он дышит, дышит, не открывая глаз — и кожа его, бледная и холодная, наливается теплом, и пальцы вздрагивают в моей руке… Дышит, дышит, они его отпели, они воскресили Северуса… Сирены могут возвращать жизнь…
Мать Северуса и моя мама гладят его по волосам, по щекам, тоже что-то негромко напевая. И я знаю, что — ту самую колыбельную, которую пел мне Северус в нашу первую ночь. Ту самую колыбельную, которую он пел, стоя на коленях рядом с моей койкой в Больничном крыле. Ту самую, которую пытался петь ему, мертвому, я…
— Спи, усни, — повторяю я, как мантру, как молитву, как единственно верные и необходимые в жизни слова. — Спи, усни, пусть вода станет тебе колыбелью…
Дышит, дышит, он дышит…
Тогда мне казалось, что моя война окончилась, когда Северус открыл глаза и через несколько минут узнал меня, и, забывшись, потянулся к призраку матери — обнять. Тогда мне казалось, что теперь все будет хорошо…
Это я просто еще не знал, что в тот день, воистину проклятый день, умерла Джинни Уизли.
Волдеморт обмякает на гальке, а из его рта вырывается темное облачко. Оно мечется, не в силах вылететь из круга сирен, в ужасе мечется — жрица, та самая, что в миниатюрной короне, подносит к нему раковину. И облачко втягивается внутрь. Больше никогда ему не выбраться оттуда. Он больше никогда не вернется.
Подползаю к Северусу, одиноко лежащему на гальке поодаль. Мыслей уже не осталось — только пустота. Втащить его на колени, обнять, пристроив растрепавшуюся тяжелую голову на груди…
— Когда берега обнимет лед, когда киты перестанут петь, я буду рядом, — мои зубы стучат, меня всего трясет, и рука, запутавшаяся в черных волосах, мелко подрагивает, — я буду защищать тебя от грозы и ветра… Я буду любить тебя… Даже после смерти…
Холодный, холодный, совершенно холодный, неживой…
— Спи, усни, — слезы ручьем стекают по скулам, я раскачиваюсь, баюкая мертвого мужа в своих объятиях. — Спи, усни, пусть вода станет тебе колыбелью…
Я не замечаю, когда рядом со мной опускаются на колени три сирены, не замечаю, когда они гладят мертвого сиренида по волосам и рукам, не слышу, как они нежно и тихо поют… Меня нет, я мертв, так же мертв, как он — холодный, недвижимый, неживой…
«Мы придем! Мы обязательно придем! — звучат в ушах мамины слова. — Найди в мантии Северуса снитч и позови!».
Я сую руку в карман мантии мужа, нащупывая гладкий золотой шарик. Вытаскиваю. От удара о гальку по снитчу пошла широкая трещина — золотая скорлупка слетает, а внутри, как ядро орешка, лежит маленький черный камешек с трещиной посередине. Я бездумно сжимаю его…
Сирены все еще поют, а рядом с ними, будто сотканные из света и воздуха, появляются две женщины — мама и… Эйлин Принц? Так вот она какая…
— Спи, усни, — я все еще качаю мужа на коленях, — пусть вода станет тебе колыбелью…
Я пропускаю момент, когда Северус начинает дышать. Но он дышит, дышит, не открывая глаз — и кожа его, бледная и холодная, наливается теплом, и пальцы вздрагивают в моей руке… Дышит, дышит, они его отпели, они воскресили Северуса… Сирены могут возвращать жизнь…
Мать Северуса и моя мама гладят его по волосам, по щекам, тоже что-то негромко напевая. И я знаю, что — ту самую колыбельную, которую пел мне Северус в нашу первую ночь. Ту самую колыбельную, которую он пел, стоя на коленях рядом с моей койкой в Больничном крыле. Ту самую, которую пытался петь ему, мертвому, я…
— Спи, усни, — повторяю я, как мантру, как молитву, как единственно верные и необходимые в жизни слова. — Спи, усни, пусть вода станет тебе колыбелью…
Дышит, дышит, он дышит…
Тогда мне казалось, что моя война окончилась, когда Северус открыл глаза и через несколько минут узнал меня, и, забывшись, потянулся к призраку матери — обнять. Тогда мне казалось, что теперь все будет хорошо…
Это я просто еще не знал, что в тот день, воистину проклятый день, умерла Джинни Уизли.
Страница 40 из 40
