Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
Добавить в моё избранное
144 мин, 23 сек 5682
Долохов еще сопротивляется, но минуты его тоже сочтены — люди, плавающие в такой луже собственной крови, не могут выжить. У Грейбека течет кровь отовсюду — из ушей, глаз, рта… Они лежат кучей, практически друг на друге, а немного поодаль, неестественно вывернув шею, лежу… я.
— Северус! — взвизгиваю я, глядя, как «мое» тело принимает прежний вид.
Я кидаюсь к мужу, стараюсь нащупать пульс, поднять… Но уже поздно. Он холодный, и сердце его не бьется.
— Северус… — воздуха резко перестает хватать. — Встань, посмотри на меня… Посмотри…
Но его голова безвольно откидывается, бледные губы приоткрываются, изо рта течет струйка крови.
— Встань, посмотри… — глупо шепчу я, не желая верить, что все кончено, что он притворился мной и пожертвовал собой. — Встань… Северус, вставай… Хватит, я поверил, отличная шутка получилась, видишь, я смеюсь? Хватит, я поверил, дурак, поверил… Вставай!
Глаза начинает жечь. В моих руках безвольно лежит тело… Это Северус, мой Северус, и в то же время не он — пустая оболочка, просто тело… Его, наверное, надо перенести в Хогвартс — может быть, мадам Помфри…
— Северус… — роняю голову на грудь мужа, подтягивая колени к животу и безудержно всхлипывая. — Зачем?
Только недавно я его целовал. Только недавно млел в его уверенных, сильных, ласковых руках. Только недавно он мне пел, утверждая победу жизни над смертью, заставляя вернуться с того света. Пожертвовал собой, хотя только начал по-настоящему жить…
Не могу сдержать рыданий, когда прикасаюсь губами к его остывшим уже рукам — его чуткие пальцы больше не коснутся меня, не вырвут из груди полный наслаждения стон, не заставят умолять и ласкаться… Он умер, умер, он пел до последнего, стоя в толпе Упивающихся, пел, зная, что ему не жить — или Метка, или проклятие убьют его. Умер, умер, мой самый нелюбимый учитель, мой враг, мой муж, мой, мой, мой…
— Северус, — рыдаю, целуя его в последний раз. — Вставай. Пойдем домой. Пойдем.
Он не встанет. Уже никогда не встанет. Он уже не будет укрывать меня по ночам, чтобы я не замерз, он не будет ерошить мне волосы и язвить, когда я не смогу отличить полынь от зверобоя, он не будет поить меня горькими зельями, он не будет жить, он уже никогда не будет жить…
— Авада Кедавра, — слышу я, и о мою спину разбивается струя зеленого огня.
Резко оборачиваюсь. Сзади, цепляясь за ствол дерева, наполовину высунувшийся из-под трупов своих слуг, с трудом держа палочку в окровавленной руке, смотрит на меня Волдеморт. И в его глазах — непонимание и ужас, потому что я — не умер.
— Сволочь, — у меня не хватает воздуха, голова предательски кружится, но я встаю, и, шатаясь, иду к врагу. — Ты, тварь, из-за тебя умер Северус! Сдохни!
В нечеловеческом прыжке вцепляюсь в горло Волдеморту. Хрустит что-то между пальцев, мелкие черные осколки ранят поганую змеиную кожу, кишки скручивает на мгновение, а через секунду я уже ударяюсь спиной о гальку. Я слышу мерный рокот океана, крики чаек над головой и понимаю: умершая вместе с последним сиренидом Слеза перенесла нас на мыс Пилар.
Волдеморт хрипит, прижатый мной к гальке. Я наношу ему слабыми руками один удар за другим — по змееносому лицу, по красным глазам, в челюсть, в живот… Но руки слабые, как лапки новорожденного котенка. Они запомнили тяжесть мертвого тела Северуса и уже не хотят подниматься.
— Сволочь, — слезы текут у меня по лицу. — Почему ты не сдох, когда он пел? Почему его смерть напрасна? Ненавижу, ненавижу тебя, сдохни, сдохни, сдохни…
Волдеморт не в силах сопротивляться — «выступление» Северуса, видимо, все же покалечило его сильнее, чем я думаю. Безвольно отброшенная рука бессильно сжимает палочку, а вторая — мое горло. Не сможешь задушить, не сможешь… Ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь…
— Что происходит? — слышу я над собой. — Как вы здесь оказались? Почему в святилище сирен происходит подобное?
— Он убил Северуса, — повторяю я, не переставая бить. — Он убил, убил Северуса, он…
Океан ахает в ужасе, чайки плачут. Волны все выше, выше, брызги соленой воды долетают до меня, как последнее благословение сирен непутевому мужу сиренида. Умри, умри, умри… Ты убил Северуса, ты не должен жить.
Где-то рядом плачет сирена. Плачет, а в ее стонах я слышу слезы умирающего дельфина, потерявшую детеныша касатку, оставшегося без подруги кита. Плачет, потому что знает: последний сиренид, их принц, единственный мужчина-сирена на земле — погиб. Плачьте, плачьте! Вы искалечили ему жизнь, не сумев простить сыну отцовских грехов. Ваше проклятие свело в могилу всех, кого он когда-то любил. Плачьте теперь!
Одна из сирен приближается ко мне и властно берет за плечо — я, как пушинка, слетаю с Волдеморта, которого пытался вбить в гальку. В следующий миг сирены встают вокруг него, берутся за руки…
И тогда я понимаю, почему нельзя злить сирен.
— Северус! — взвизгиваю я, глядя, как «мое» тело принимает прежний вид.
Я кидаюсь к мужу, стараюсь нащупать пульс, поднять… Но уже поздно. Он холодный, и сердце его не бьется.
— Северус… — воздуха резко перестает хватать. — Встань, посмотри на меня… Посмотри…
Но его голова безвольно откидывается, бледные губы приоткрываются, изо рта течет струйка крови.
— Встань, посмотри… — глупо шепчу я, не желая верить, что все кончено, что он притворился мной и пожертвовал собой. — Встань… Северус, вставай… Хватит, я поверил, отличная шутка получилась, видишь, я смеюсь? Хватит, я поверил, дурак, поверил… Вставай!
Глаза начинает жечь. В моих руках безвольно лежит тело… Это Северус, мой Северус, и в то же время не он — пустая оболочка, просто тело… Его, наверное, надо перенести в Хогвартс — может быть, мадам Помфри…
— Северус… — роняю голову на грудь мужа, подтягивая колени к животу и безудержно всхлипывая. — Зачем?
Только недавно я его целовал. Только недавно млел в его уверенных, сильных, ласковых руках. Только недавно он мне пел, утверждая победу жизни над смертью, заставляя вернуться с того света. Пожертвовал собой, хотя только начал по-настоящему жить…
Не могу сдержать рыданий, когда прикасаюсь губами к его остывшим уже рукам — его чуткие пальцы больше не коснутся меня, не вырвут из груди полный наслаждения стон, не заставят умолять и ласкаться… Он умер, умер, он пел до последнего, стоя в толпе Упивающихся, пел, зная, что ему не жить — или Метка, или проклятие убьют его. Умер, умер, мой самый нелюбимый учитель, мой враг, мой муж, мой, мой, мой…
— Северус, — рыдаю, целуя его в последний раз. — Вставай. Пойдем домой. Пойдем.
Он не встанет. Уже никогда не встанет. Он уже не будет укрывать меня по ночам, чтобы я не замерз, он не будет ерошить мне волосы и язвить, когда я не смогу отличить полынь от зверобоя, он не будет поить меня горькими зельями, он не будет жить, он уже никогда не будет жить…
— Авада Кедавра, — слышу я, и о мою спину разбивается струя зеленого огня.
Резко оборачиваюсь. Сзади, цепляясь за ствол дерева, наполовину высунувшийся из-под трупов своих слуг, с трудом держа палочку в окровавленной руке, смотрит на меня Волдеморт. И в его глазах — непонимание и ужас, потому что я — не умер.
— Сволочь, — у меня не хватает воздуха, голова предательски кружится, но я встаю, и, шатаясь, иду к врагу. — Ты, тварь, из-за тебя умер Северус! Сдохни!
В нечеловеческом прыжке вцепляюсь в горло Волдеморту. Хрустит что-то между пальцев, мелкие черные осколки ранят поганую змеиную кожу, кишки скручивает на мгновение, а через секунду я уже ударяюсь спиной о гальку. Я слышу мерный рокот океана, крики чаек над головой и понимаю: умершая вместе с последним сиренидом Слеза перенесла нас на мыс Пилар.
Волдеморт хрипит, прижатый мной к гальке. Я наношу ему слабыми руками один удар за другим — по змееносому лицу, по красным глазам, в челюсть, в живот… Но руки слабые, как лапки новорожденного котенка. Они запомнили тяжесть мертвого тела Северуса и уже не хотят подниматься.
— Сволочь, — слезы текут у меня по лицу. — Почему ты не сдох, когда он пел? Почему его смерть напрасна? Ненавижу, ненавижу тебя, сдохни, сдохни, сдохни…
Волдеморт не в силах сопротивляться — «выступление» Северуса, видимо, все же покалечило его сильнее, чем я думаю. Безвольно отброшенная рука бессильно сжимает палочку, а вторая — мое горло. Не сможешь задушить, не сможешь… Ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь…
— Что происходит? — слышу я над собой. — Как вы здесь оказались? Почему в святилище сирен происходит подобное?
— Он убил Северуса, — повторяю я, не переставая бить. — Он убил, убил Северуса, он…
Океан ахает в ужасе, чайки плачут. Волны все выше, выше, брызги соленой воды долетают до меня, как последнее благословение сирен непутевому мужу сиренида. Умри, умри, умри… Ты убил Северуса, ты не должен жить.
Где-то рядом плачет сирена. Плачет, а в ее стонах я слышу слезы умирающего дельфина, потерявшую детеныша касатку, оставшегося без подруги кита. Плачет, потому что знает: последний сиренид, их принц, единственный мужчина-сирена на земле — погиб. Плачьте, плачьте! Вы искалечили ему жизнь, не сумев простить сыну отцовских грехов. Ваше проклятие свело в могилу всех, кого он когда-то любил. Плачьте теперь!
Одна из сирен приближается ко мне и властно берет за плечо — я, как пушинка, слетаю с Волдеморта, которого пытался вбить в гальку. В следующий миг сирены встают вокруг него, берутся за руки…
И тогда я понимаю, почему нельзя злить сирен.
Страница 39 из 40
