А девочки-то не растут

Сириус совсем не любил зиму, потому что зимой темно и холодно. К лету он тоже был равнодушен, а позапрошлое лето было хуже всех зим, вместе взятых. Когда Хвост вдруг заделался крысой и так подставил его. Но суть не в этом. Суть в том, что сейчас на его кухне сидел Сохатый, красавица жена наливала им крепкого чёрного чая, и можно было наконец-то поговорить. За то долгое время, которое он провёл в стенах Азкабана, они совсем не виделись — он уже думал, что Сохатый помер. Но нет — жив, бодр и свеж как майский день.

— Отличный чай, — заметил Сохатый.

— Я вообще люблю чай, — ответил Сириус. — Наибольшим образом обожаю чёрный. И чайники люблю, но не все эти китайские ситечки и стекляшки-французские прессы, нет. Чаю нужно свободно болтаться в кипятке, чтобы нормально завариться. Понимаешь меня? В каком-нибудь беленьком культурном эмалированном чайнике вроде этого, чтобы был вкус.

— Вкус, — повторил Сохатый, запивая виски сладким чёрным чаем. — Хороший у тебя вкус.

Он всё смотрел и смотрел на дверь, за которой скрылась жена Сириуса, полная такта и врождённой скромности, так что несложно было догадаться, о чём речь.

— Я ведь женился, недавно совсем. Никаких торжеств, просто расписались, и всё на этом, — хмыкнул Сириус.

— Как познакомились?

— О, это та ещё история. Началась она позапрошлым летом. Мерзенькое было лето, много всего приключилось. Сам помнишь, я тогда только на ноги вставать начал, на работу устроился, курьером бегал. Уставал как собака, но зато при деле, да и денежки водиться стали. А жить надо было как-то. Тебе хорошо, батя всегда рад лишних деньжат подкинуть, а вот мне приходилось вертеться. Да и всем нам. Лунатик — тот и вовсе крутился как волчок на двух работах.

— Трудное было время, — кивнул Сохатый. — Но я же звал тебя к нам, живи сколько душе угодно.

— Ну что ты, друг, — замотал головой Сириус. — У тебя жена, дитё на подходе, и тут я к вам! Куда это годится? Нет-нет. Тогда говорил нет, и сейчас скажу тебе то же самое.

Он хорошенько отхлебнул виски. Запивать чаем было совсем даже недурно, но наперёд известно — потом пару дней будет воротить от малейшего упоминания об этом славном напитке.

— А ты знаешь, — задумчиво начал Сохатый. — Я и не думал, что с Хвостом так обернётся. Вот честное слово, никогда не поверил бы, что он ввяжется в такое гиблое дело. Я же не только тебе предлагал пожить у нас, и ему предлагал. Я и ключи от своего дома дал, на, мол, приходи в любое время… Доверял ему. А он прийти не пришёл, зато дружков своих прислал. Этого Лорда с подручными. Всё вынесли подчистую, Лили запугали до полусмерти… там, кстати, и сестрица твоя была, знаешь?

— Как не знать? — вздохнул Сириус. — Азкабан по ней давно плачет. И по Лорду в первую очередь, конечно. Но где его теперь отыщешь? Попадают-то только такие крысы как Хвост. И такие невезучие вот как я. Хорошо ещё мне мало дали, могли и посерьёзнее отсыпать.

— Хорошо, — откликнулся Сохатый. — А Хвост-то надолго?

— Надолго, — кивнул Сириус.

Наступило неловкое молчание — на кухню зашла его любезная, проверить то, что пеклось в духовке. То ли коврижки, то ли пирожки какие. Стряпать она была мастерица, запах стоял волшебный, и тепло было от всей этой стряпни. Да вообще от присутствия жены дом казался уютнее. Тепло было под взглядом её больших тёмных глаз.

— Красавица, — одобрительно заметил Сохатый, когда жена вышла. — Так что там позапрошлым летом? Вы познакомились? Они ждала что ли тебя всё это время?

— Нет, конечно. Разве будет такая ждать? — Сириус успел углядеть в печке бледные бока пирожков, и теперь всматривался в темноту духовки, наблюдая таинство приготовления всего этого печива. — Нет, познакомились мы позже. Но почему я с прошлого лета начал: мы тогда с Хвостом в одной камере располагались. Уж не знаю, по чьему недосмотру, но пару месяцев мы точно провели в обществе друг друга. Ох он и болтливый, наш Хвост, когда беда прижмёт. Очень уж страшился, что на него дела Лорда повесят. Боялся, что останется гнить в Азкабане до самой смерти.

Сириус замолчал, вспоминая то тяжёлое мрачное время. На дворе стояло лето, но в Азкабане было так сыро и промозгло, что мысли о смерти казались вполне естественными, закономерными для таких типов как Хвост. С тонкой душевной организацией.

— Хвост всё спрашивал меня, что я думаю о смерти. Размышляю ли я о том времени, когда нас не станет — ни меня, ни его. Ведь всё останется на прежних местах: тёплое солнце и без нас будет греть чьи-то спины. Осенние листья и без нас подёрнутся коричневыми пятнами, прибьются дождями к земле и сгниют в ней. А нас просто не станет. Нас не будет нигде — ни на скамейке у парка, в компании полубродячих ребятишек, ни в душных барах, ни дома в кровати. И ни одной мысли не останется в нашей мёртвой голове, ни одного слова больше не сорвётся с наших неподвижных губ.