Фандом: Гарри Поттер. Питер рассказывает Сириусу про своих соседок, пятилетних девочек-близняшек, которые ничуть не изменились за те десять лет, пока Питер не приезжал домой. Те же белые бантики, те же велосипедики — пятилетние девочки просто не растут… Может, болезнь какая, а может, это призраки: неупокоившиеся души убитых детишек, чьи останки так и не нашли? Но история эта вовсе не мистическая, а совсем даже романтическая. И немагическое АУ, да.
Добавить в моё избранное
11 мин, 8 сек 16309
Да и ни головы, ни губ не станет вовсе.
Сириус посмотрел в глаза Сохатого — они были такими чистыми, прозрачными, не замутнёнными невзгодами и потерями. Как такому объяснить, что чувствовал Хвост? Как объяснить ему, в какой грязи, нищете и отчаянии оказался крысёныш тогда, позапрошлым летом, и какой насмешкой и глупостью показалось Хвосту это напускное доверие Сохатого. Сириус сильно сердился на Хвоста поначалу, называл крысой помоечной и даже придушил немножко однажды, да после всё понял. Осознал, как неправ был поначалу. На своей шкуре почувствовал этот липкий, отчаянный, ненавистный страх смерти, который управлял несчастной крысиной душонкой. Тогда, долгими вечерами выслушивая бубнение Хвоста, он понял, как много тот готов сделать, чтобы избежать этой абсолютной, нескончаемой, вечной пустоты, в которую смерть каждого готова окунуть с головой и не дать ни единого шанса вынырнуть.
— Философствовал, значит, — Сохатый налил им обоим ещё виски. — Но ты про жену-то расскажи.
— Я и рассказываю. Так вот, многое мне тогда говорил Хвост, и про Лорда, и про дружков его, и так, какие-то ностальгические истории — про учёбу нашу и про себя самого кое-что. И один его рассказ запомнился мне больше всего. Дело было душным грозовым вечером. Настроением мы обладали прехмурым: после дождя всегда подтекает стена с окном, и потом неделю ходи, шмыгай носом. От простуды-то в Азкабане кто тебя лечить будет? Вот в том и дело, что никто. Сидели мы, значит, каждый на своей койке, кутали ноги жёстким одеялом, чтобы не простудиться, а Хвост и начал опять рассказывать свои сказки.
Ты же знаешь, Хвост всё время жил где придётся, с самого малолетства. Не любил он квартиру тётки, да и саму тётку: то она его за оценки стыдила, то за компанию — за нас с тобой, то бишь. Сравнивала ещё с соседскими девочками — те всегда опрятные, аккуратненькие, с белыми бантиками. У соседки близняшки-пятилетки были, индусочки, полукровки. Как две капли похожие девчушки темнокожие. А Хвост люто ненавидел, когда ему в пример кого-то ставят, тем более — девчонок. За это и невзлюбил он тётку, но девочек не обижал, рассказывал, что и велосипедики помогал на пятый этаж затаскивать, и бантиками любовался. И всякий раз, как заходил к тётке, видел близняшек — аккуратненьких, белые бантики, велосипедики.
И вот представь себе, Сохатый, в окошко наше наверху дождь хлещет, молнии сверкают, а Хвост бубнит себе про близняшек. Говорит, сразу после школы дело было. Приехал домой — ну, в свой настоящий дом, где тётка его живёт и по сей день, на севере у лодочной станции. Как не любил он те места, да пришлось ехать: тут веский повод, учиться закончил, и просто тётку навестить надо было. А тётка уже и не выходила из дома почти, ноги болели, тяжело спускаться. Отправила Хвоста в магазин — то ли за хлебом, то ли ещё чего купить. Тот, недолго думая, винца захватил и сидит у подъезда, отдыхает от тёткиных нравоучений. И смотрит — навстречу ему те самые близняшки идут, свои велосипедики везут. С бантиками, аккуратненькие, опрятные. Точь-в-точь такие, какими он в последний раз их видел. А сколько лет-то прошло. Шесть или семь, не меньше, а то и все десять. Он, конечно, поздоровался и помог им всё добро занести наверх. Мама девочек дверь открыла. Смотрит он на неё — постарела, а дочки-то нет, всё пятилетки.
— Жуть какая, — Сохатый покачал головой. — Столько лет прошло, а девочки не растут?
— Так он мне сказал, — подтвердил Сириус. — Говорит, думал даже, что призраки. Ну, знаешь, такие как в телепередачах. Неупокоившиеся души детей, невинно убиенных. Тех детишек, чьи останки не нашли. Представляешь, гром гремит, а он мне про останки и привидения. Но, говорит, потом понял, что живые — мать же их открыла дверь, завела девочек, забрала велосипедики. Но так посмотрела на Хвоста, таким тяжёлым и горьким взглядом, что пришлось ему ещё за вином идти. К тётке в тот день он так и не попал уже, в парк пошёл. А там ему предложили сам-знаешь-что, и в конце концов нам же с Лунатиком пришлось его вылавливать. Полночи носился вокруг озера на четвереньках, разговаривал с деревьями, мостом, столбами. Спасибо купаться не полез, псих.
— Да, помню это дело, — хохотнул Сохатый.
— Но я не о том, — продолжил Сириус. — Эта его история с близняшками запомнилась мне больше других. Много я думал о ней, даже расспрашивал Хвоста после той грозы.
— И что он?
— А что, говорит, так и было. Лет десять прошло, а девочки не растут. Не изменились, мол, за всё то время, пока тётка там жила без него. И мамаша у них странная, и вообще всё странно. Я хотел ещё расспросить, конечно. Но потом, когда его перевели в другой корпус, мы не виделись уже. А я всё думал и думал про этих девчушек — как же так? Бывают, конечно, болезни, когда дети не растут и не стареют, но чтобы прямо здесь, в нашем захолустье, такой случай был, и никто не знал? А как только я вышел, первым делом туда, к тётке Хвоста.
Сириус посмотрел в глаза Сохатого — они были такими чистыми, прозрачными, не замутнёнными невзгодами и потерями. Как такому объяснить, что чувствовал Хвост? Как объяснить ему, в какой грязи, нищете и отчаянии оказался крысёныш тогда, позапрошлым летом, и какой насмешкой и глупостью показалось Хвосту это напускное доверие Сохатого. Сириус сильно сердился на Хвоста поначалу, называл крысой помоечной и даже придушил немножко однажды, да после всё понял. Осознал, как неправ был поначалу. На своей шкуре почувствовал этот липкий, отчаянный, ненавистный страх смерти, который управлял несчастной крысиной душонкой. Тогда, долгими вечерами выслушивая бубнение Хвоста, он понял, как много тот готов сделать, чтобы избежать этой абсолютной, нескончаемой, вечной пустоты, в которую смерть каждого готова окунуть с головой и не дать ни единого шанса вынырнуть.
— Философствовал, значит, — Сохатый налил им обоим ещё виски. — Но ты про жену-то расскажи.
— Я и рассказываю. Так вот, многое мне тогда говорил Хвост, и про Лорда, и про дружков его, и так, какие-то ностальгические истории — про учёбу нашу и про себя самого кое-что. И один его рассказ запомнился мне больше всего. Дело было душным грозовым вечером. Настроением мы обладали прехмурым: после дождя всегда подтекает стена с окном, и потом неделю ходи, шмыгай носом. От простуды-то в Азкабане кто тебя лечить будет? Вот в том и дело, что никто. Сидели мы, значит, каждый на своей койке, кутали ноги жёстким одеялом, чтобы не простудиться, а Хвост и начал опять рассказывать свои сказки.
Ты же знаешь, Хвост всё время жил где придётся, с самого малолетства. Не любил он квартиру тётки, да и саму тётку: то она его за оценки стыдила, то за компанию — за нас с тобой, то бишь. Сравнивала ещё с соседскими девочками — те всегда опрятные, аккуратненькие, с белыми бантиками. У соседки близняшки-пятилетки были, индусочки, полукровки. Как две капли похожие девчушки темнокожие. А Хвост люто ненавидел, когда ему в пример кого-то ставят, тем более — девчонок. За это и невзлюбил он тётку, но девочек не обижал, рассказывал, что и велосипедики помогал на пятый этаж затаскивать, и бантиками любовался. И всякий раз, как заходил к тётке, видел близняшек — аккуратненьких, белые бантики, велосипедики.
И вот представь себе, Сохатый, в окошко наше наверху дождь хлещет, молнии сверкают, а Хвост бубнит себе про близняшек. Говорит, сразу после школы дело было. Приехал домой — ну, в свой настоящий дом, где тётка его живёт и по сей день, на севере у лодочной станции. Как не любил он те места, да пришлось ехать: тут веский повод, учиться закончил, и просто тётку навестить надо было. А тётка уже и не выходила из дома почти, ноги болели, тяжело спускаться. Отправила Хвоста в магазин — то ли за хлебом, то ли ещё чего купить. Тот, недолго думая, винца захватил и сидит у подъезда, отдыхает от тёткиных нравоучений. И смотрит — навстречу ему те самые близняшки идут, свои велосипедики везут. С бантиками, аккуратненькие, опрятные. Точь-в-точь такие, какими он в последний раз их видел. А сколько лет-то прошло. Шесть или семь, не меньше, а то и все десять. Он, конечно, поздоровался и помог им всё добро занести наверх. Мама девочек дверь открыла. Смотрит он на неё — постарела, а дочки-то нет, всё пятилетки.
— Жуть какая, — Сохатый покачал головой. — Столько лет прошло, а девочки не растут?
— Так он мне сказал, — подтвердил Сириус. — Говорит, думал даже, что призраки. Ну, знаешь, такие как в телепередачах. Неупокоившиеся души детей, невинно убиенных. Тех детишек, чьи останки не нашли. Представляешь, гром гремит, а он мне про останки и привидения. Но, говорит, потом понял, что живые — мать же их открыла дверь, завела девочек, забрала велосипедики. Но так посмотрела на Хвоста, таким тяжёлым и горьким взглядом, что пришлось ему ещё за вином идти. К тётке в тот день он так и не попал уже, в парк пошёл. А там ему предложили сам-знаешь-что, и в конце концов нам же с Лунатиком пришлось его вылавливать. Полночи носился вокруг озера на четвереньках, разговаривал с деревьями, мостом, столбами. Спасибо купаться не полез, псих.
— Да, помню это дело, — хохотнул Сохатый.
— Но я не о том, — продолжил Сириус. — Эта его история с близняшками запомнилась мне больше других. Много я думал о ней, даже расспрашивал Хвоста после той грозы.
— И что он?
— А что, говорит, так и было. Лет десять прошло, а девочки не растут. Не изменились, мол, за всё то время, пока тётка там жила без него. И мамаша у них странная, и вообще всё странно. Я хотел ещё расспросить, конечно. Но потом, когда его перевели в другой корпус, мы не виделись уже. А я всё думал и думал про этих девчушек — как же так? Бывают, конечно, болезни, когда дети не растут и не стареют, но чтобы прямо здесь, в нашем захолустье, такой случай был, и никто не знал? А как только я вышел, первым делом туда, к тётке Хвоста.
Страница 2 из 3
