Чужой

— Всё, от разведчиков пришёл патронус. Через четверть часа выдвигаемся!

Чашка выпала из внезапно вспотевших ладоней, ударилась о ножку кресла и разбилась.

— Ничего себе ты впечатлительный! — присвистнул Рон Уизли, взмахом палочки собирая кружку из осколков и водружая обратно на стол. — Мы же не первый раз на оборотней ходим. Чего ты так нервничаешь?

В густом ворсе ковра запутались чаинки. Рон махнул палочкой ещё раз:

— Эванеско!

По левой голени Невилла словно наждаком со всей силы провели. Значит, он облился горячим чаем, но не заметил этого. Пока кое-кто своим заклинанием не вытянул из мокрой штанины воду. Ткань встала колом и крепко прилипла к повреждённой коже. Лонгботтом зашипел от боли и согнулся едва ли не пополам.

— Драккл! Ты в порядке?

— Нормально, нормально всё, — не разжимая зубов, выдавил Невилл. — Палочку только убери, домовик хренов. Я сам.

Он тяжело повалился в кресло и достал палочку. Всего лишь парочка заклинаний от слабых ожогов, и всё будет в порядке. Так, ещё чуть-чуть. И ещё. Жжение в ноге сменилось приятным теплом, а потом совсем пропало. Он потёр кожу — не болит. Всего и делов-то.

— Сколько у нас ещё времени?

— Минут семь осталось.

— Ладно.

Невилл откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. Вот так. Ещё пару минут, и они аппарируют в лес. Отступить уже не получится. Время неслось во весь опор, как тяжёлая боевая колесница. Кажется, он даже мог услышать, как она грохочет на поворотах — всё ближе, ближе. Впрочем, наверное, у него просто шумело в ушах. Ещё один глубокий медленный вдох. И выдох. Уже лучше.

— Между прочим, — собственный голос казался Невиллу чужим: далёкий, расслабленный, полный ленивой уверенности и ехидства, он совсем не вязался с его нервным состоянием, — называть их оборотнями вроде как неполиткорректно.

Рон коротко рассмеялся. Сухой, неприятный смешок заливался в уши, как песок из часов: вот-вот высыплется весь, и тогда времени не останется.

— Ну да, теперь это называется «люди с ежемесячными сложностями». Это у баб ежемесячные сложности! — у Рона было такое выражение лица, словно он с удовольствием сплюнул бы на пол, но каждый раз вспоминал про ковёр и сдерживался. — А эти твари как были оборотнями, так ими и останутся. Вурдалаки, вервольфы, перевёртыши… Меня не волнует, как называется та дрянь, которая пытается перегрызть мне горло, лишь бы я первым успел воткнуть в неё кол.

Его слова напоминали Невиллу шерстяные носки: грубые, колючие, пятка где угодно, но только не на месте. А главное — эта еле уловимая чесотка, этот подспудный дискомфорт от каждой фразы. Рон был прав, совершенно прав, но всё в Невилле противилось тому, чтобы признать это.

— Ну, люди зачем-то приняли этот закон, — он наклонился и крепко-накрепко завязал шнурок. — Министерство…

— В Министерстве некоторым людям просто нечем заняться, — резко прервал его Рон. — Скоро они начнут голосовать за то, в каких башмаках ходить садовым гномам! Или какие пончики лучше — с сахарной пудрой или с шоколадом!

— Конечно, с шоколадом, — попытался отшутиться Невилл. — Здесь и думать не о чем.

Он по-прежнему не мог оторвать взгляд от собственных шнурков. «Надо бы купить что-нибудь на» молнии«. Или кеды на липучках». Вот будет номер, если в самый ответственный момент он просто запутается в шнурках и грохнется на землю, а? Как раз в его духе.

— Вот! — поднял в воздух указательный палец Рон. — А я люблю с пудрой. И это, в сущности, хорошо, дружище… На этом стоит мир. Проблемы людей не от того, что вкусы разные, а от того, что иногда они совпадают.

В голосе напарника Невиллу почудилось что-то странное. Он поднял голову и встретился с неподвижным взглядом ярко-голубых глаз. Вообще-то голубой — холодный цвет. Голубые глаза годятся для презрения, высокомерия или… ну, допустим, для равнодушия. Не так ли? Но взгляд Рона окатывал кипятком похлеще давешнего чая.

— Ты чего? — всё тем же невозмутимым и чужим тоном осведомился Невилл.

Он слегка прищурился — смотреть в глаза Рону было не легче, чем в пламя газовой горелки, — но взгляда не отвёл. «Что если он о чём-то догадывается?» — подумал Невилл, но страха не испытал: только усталую брезгливость.«Это было бы нежелательно», — равнодушно заключил он, продолжая глядеть прямо перед собой. Лицо напарника словно сплющивалось под его взором, складывалось, как шапокляк, пока не стало казаться Невиллу гладким фарфорово-белым блюдом, на котором ляпис-лазурью были прочерчены две ярко-синие синие окружности, изнутри затушёванные более светлым.

— Да нет, ничего. Тоже нервы, наверное.

Рон снова коротко хохотнул и отвёл взгляд. Первым. Потом со всего размаха хлопнул Невилла по плечу и провозгласил:

— Нам пора. Наши озверевшие от ПМСа зверюшки больше ждать не могут!