Фандом: Гарри Поттер. Он всегда ощущал себя на не своём месте. Странным. Чужим.
Добавить в моё избранное
35 мин, 5 сек 1652
Он встал из кресла, Невилл вскочил на ноги вслед за ним. Через несколько секунд они оба уже стояли посреди влажного ночного леса, натягивая на головы капюшоны плащей-невидимок. Времени больше не осталось.
Глава № 1: Парфюмер
Невилл часто думал, что всю суть и весь смысл его жизненного пути можно смело уложить в одну фразу: «Не на своём месте». Будь у него герб, её можно было бы поместить на ленте под щитом, как девиз.
Казалось бы, что могло быть полезнее и безобиднее, чем пойти учиться Гербологии? FFI (Институт Флоры и Фауны) выглядел настоящим воплощением рая на земле: корпуса, утопавшие в зелени, журчащие ручьи, красивые девушки в летящих одеждах и с такой ленивой томностью во взгляде, от которой по спине пробегали яростные стада мурашек. Невилл с блеском сдал вступительные экзамены и погрузился в мир экзотических цветов и тревожаще-влажных теплиц, как в расслабляющую ванну. Его считали лучшим студентом потока. Ему это казалось не то чтобы приятным, но вполне логичным.
Но уже через три года суровый седой профессор зачитывал с высокой кафедры приказ об отчислении студента Невилла Лонгботтома «за неисполнение научного плана и поведение, противоречащее нормам элементарной вежливости и уважения». Луна, кстати, всё-таки доучилась в FFI и получила диплом «с отличием». Кто бы мог подумать! А ведь когда-то казалось, что их таких двое — изгоев, пешек, нечаянно забредших на чужое поле.
Они поступали вместе, только он на Гербологию, а она — на Магическую Фауну. В ту пору Луна казалась безумно красивой, безумно остроумной и безумно волнительной. Одним словом, она ему нравилась, несмотря на острое понимание факта, что «безумно» — отнюдь не фигура речи. Невилл был готов поклясться, что и он ей тоже нравился.
При этом, как ни странно, они так ни разу и не переспали. Не сказать, чтобы Невилл был одержим мыслями о сексе с Луной Лавгуд, просто постоянно помнил о такой возможности — так не могут забыть дату собственного рождения или привязчивый стишок-считалочку. Невиллу казалось самоочевидным, что рано или поздно их отношения перейдут на другую стадию. Не сложилось.
Что ж, по крайней мере, он неплохо потренировался, готовясь к этому эпохальному событию: Невилл пришёл в институт девственником, а отчислился едва ли не «заслуженным кобелём факультета». Грубое, пошлое и какое-то липкое сочетание слов, несвежее, как простыни в кампусе. Когда кто-то из однокурсников называл его так, Невилл, казалось, мог ощутить в воздухе плотную вонь тушёной капусты и тёплого пива. А ещё — крема для загара и поплывшей косметики. Единственная свежая струя — оттенок завистливого пренебрежения в их голосах, свидетельствовавший, что сами они хотели бы быть такими же, а не могут. Невилл улыбался им в ответ похабной пухлогубой ухмылочкой — мол, «знай наших» — и презирал, презирал, презирал.
Презрение сводило скулы, превращая лицо в застывшую маску. Ему казалось, что каждая чёрточка на его лице смертельно устала, а сам он постарел на много лет. Глупые писатели и философы, которые думают, что человека старят страсти и впечатления! Скука — вот от чего он дряхлеет, изнашивается и забывает, на что похож солнечный свет. Невилл уже не помнил, когда последний раз чем-то восхищался или хотя бы по-настоящему удивлялся. Круговорот бессмысленных попоек, пустых разговоров, лени, скомканных выходных, проходивших кое-как, нога за ногу. «О, Мерлин, через два дня экзамены по почвоведению! А у меня та-а-ак трещит голова», — и понимающее хихиканье со всех сторон. Закрытый университетский городок, вначале показавшийся Невиллу райским садом, на поверку оказался мангровой трясиной, спелым румяным яблоком, из которого во все стороны торчали бледные лоснящиеся хвостики червей.
Его спасала только учёба. Выбрав все часы на лабораторные работы на два года вперёд, Невилл выхлопотал себе специальное бессрочное разрешение и едва ли не поселился в теплицах. Настолько, что мандрагоры узнавали его по запаху, а когда он протягивал к ним руку, начинали тереться об неё, словно кошки. Он с ними беседовал, делился планами и сомнениями и — удивительное дело — был полностью уверен, что они всё понимают, хотя Гербология категорично утверждала, что у мандрагор и слуха-то нет, не то что способности различать человеческую речь.
С этих мандрагор всё и началось. Или закончилось — как посмотреть. Они были уже совсем большими: вот-вот выкопают на декоты и снадобья. И Невилл решил их спасти. Видит Мерлин, он привязался к этим нелепым корявым созданиям. Для него они стали не просто мандрагорами, а его мандрагорами. Он различал их по расположению корешков и по характеру, знал, какие неуживчивы и сердиты, а какие почти ласковы. Он даже дал им шутливые имена. И вот теперь его питомцы должны были отправиться в какое-то вонючее зелье!
Невилл не думал, что это так его заденет. Иногда он вообще начинал сомневаться, что у него есть такая штука как «нервы». А ведь задело.
Глава № 1: Парфюмер
Невилл часто думал, что всю суть и весь смысл его жизненного пути можно смело уложить в одну фразу: «Не на своём месте». Будь у него герб, её можно было бы поместить на ленте под щитом, как девиз.
Казалось бы, что могло быть полезнее и безобиднее, чем пойти учиться Гербологии? FFI (Институт Флоры и Фауны) выглядел настоящим воплощением рая на земле: корпуса, утопавшие в зелени, журчащие ручьи, красивые девушки в летящих одеждах и с такой ленивой томностью во взгляде, от которой по спине пробегали яростные стада мурашек. Невилл с блеском сдал вступительные экзамены и погрузился в мир экзотических цветов и тревожаще-влажных теплиц, как в расслабляющую ванну. Его считали лучшим студентом потока. Ему это казалось не то чтобы приятным, но вполне логичным.
Но уже через три года суровый седой профессор зачитывал с высокой кафедры приказ об отчислении студента Невилла Лонгботтома «за неисполнение научного плана и поведение, противоречащее нормам элементарной вежливости и уважения». Луна, кстати, всё-таки доучилась в FFI и получила диплом «с отличием». Кто бы мог подумать! А ведь когда-то казалось, что их таких двое — изгоев, пешек, нечаянно забредших на чужое поле.
Они поступали вместе, только он на Гербологию, а она — на Магическую Фауну. В ту пору Луна казалась безумно красивой, безумно остроумной и безумно волнительной. Одним словом, она ему нравилась, несмотря на острое понимание факта, что «безумно» — отнюдь не фигура речи. Невилл был готов поклясться, что и он ей тоже нравился.
При этом, как ни странно, они так ни разу и не переспали. Не сказать, чтобы Невилл был одержим мыслями о сексе с Луной Лавгуд, просто постоянно помнил о такой возможности — так не могут забыть дату собственного рождения или привязчивый стишок-считалочку. Невиллу казалось самоочевидным, что рано или поздно их отношения перейдут на другую стадию. Не сложилось.
Что ж, по крайней мере, он неплохо потренировался, готовясь к этому эпохальному событию: Невилл пришёл в институт девственником, а отчислился едва ли не «заслуженным кобелём факультета». Грубое, пошлое и какое-то липкое сочетание слов, несвежее, как простыни в кампусе. Когда кто-то из однокурсников называл его так, Невилл, казалось, мог ощутить в воздухе плотную вонь тушёной капусты и тёплого пива. А ещё — крема для загара и поплывшей косметики. Единственная свежая струя — оттенок завистливого пренебрежения в их голосах, свидетельствовавший, что сами они хотели бы быть такими же, а не могут. Невилл улыбался им в ответ похабной пухлогубой ухмылочкой — мол, «знай наших» — и презирал, презирал, презирал.
Презрение сводило скулы, превращая лицо в застывшую маску. Ему казалось, что каждая чёрточка на его лице смертельно устала, а сам он постарел на много лет. Глупые писатели и философы, которые думают, что человека старят страсти и впечатления! Скука — вот от чего он дряхлеет, изнашивается и забывает, на что похож солнечный свет. Невилл уже не помнил, когда последний раз чем-то восхищался или хотя бы по-настоящему удивлялся. Круговорот бессмысленных попоек, пустых разговоров, лени, скомканных выходных, проходивших кое-как, нога за ногу. «О, Мерлин, через два дня экзамены по почвоведению! А у меня та-а-ак трещит голова», — и понимающее хихиканье со всех сторон. Закрытый университетский городок, вначале показавшийся Невиллу райским садом, на поверку оказался мангровой трясиной, спелым румяным яблоком, из которого во все стороны торчали бледные лоснящиеся хвостики червей.
Его спасала только учёба. Выбрав все часы на лабораторные работы на два года вперёд, Невилл выхлопотал себе специальное бессрочное разрешение и едва ли не поселился в теплицах. Настолько, что мандрагоры узнавали его по запаху, а когда он протягивал к ним руку, начинали тереться об неё, словно кошки. Он с ними беседовал, делился планами и сомнениями и — удивительное дело — был полностью уверен, что они всё понимают, хотя Гербология категорично утверждала, что у мандрагор и слуха-то нет, не то что способности различать человеческую речь.
С этих мандрагор всё и началось. Или закончилось — как посмотреть. Они были уже совсем большими: вот-вот выкопают на декоты и снадобья. И Невилл решил их спасти. Видит Мерлин, он привязался к этим нелепым корявым созданиям. Для него они стали не просто мандрагорами, а его мандрагорами. Он различал их по расположению корешков и по характеру, знал, какие неуживчивы и сердиты, а какие почти ласковы. Он даже дал им шутливые имена. И вот теперь его питомцы должны были отправиться в какое-то вонючее зелье!
Невилл не думал, что это так его заденет. Иногда он вообще начинал сомневаться, что у него есть такая штука как «нервы». А ведь задело.
Страница 2 из 10
