Чужой

Он перешёл за другой лабораторный стол — подальше от злосчастных растений. Весь день ходил хмурый, а когда ловил себя на попытках по привычке обстоятельно объяснить очередную гипотезу вслух, то до боли, с особой садистской злостью прикусывал язык.

Под вечер, когда его, казалось, почти отпустило, Невилл так и взвился на стуле и только чудом не заорал — его ноги коснулось что-то холодное и шершавое. Он осторожно опустил взгляд и увидел корешок мандрагоры. Девочка. Он когда-то назвал её Тендер: за ласковый и тихий нрав. Она что-то верещала: по меркам этих растений совсем тихо, почти шёпотом. Корень не создан для того, чтобы передавать эмоции, но Невиллу показалось, что она удивлена и немного растеряна его реакцией. Он спустил ноги обратно на пол и погладил мандрагору в том месте, где листья переходят в основание корня.

— Драккл подери, — только и сказал Невилл, бережно беря её в руки и относя обратно в кадку. — Драккл подери, не стоило мне всё это начинать.

Спустя пять минут он уже стоял у двери в комнату Луны, зажав кнопку звонка. Она была единственной, кто мог помочь в том, что он задумал. Она открыла ему. И согласилась.

Тот вечер стал началом и концом их непрочных, как паутинка на ветру, отношений. Лавгуд справилась безупречно: пробралась в теплицу и отнесла мандрагоры в лес. Невилл ничуть не удивился, что она с ними поладила — таково уж было волшебство Луны, что перед ней никто не мог устоять.

— Знаешь, я один раз выпустила из лаборатории белых мышей, — она присела рядом с ним на скамейку. В сгущавшихся сумерках её бледная кожа, казалось, слегка светилась. Луна сидела очень неподвижно, не шевелясь, и только уголки губ слегка подрагивали, словно на волю просилась улыбка. — Их так и не нашли, потому что я додумалась их перекрасить. В полёвок. Надеюсь, они на меня не в обиде за свои серые шкурки!

Она звонко расхохоталась и так же внезапно затихла, глядя на него в упор: долгим, испытующим взглядом. Он улыбнулся ей в ответ и подвинулся ближе. Луна нашарила его ладонь и сжала в своих пальцах. Она смотрела на него снизу вверх, неправдоподобно тонкокостная — казалось, что на висках её кожа просвечивала, — большеглазая и невыносимо красивая.

— Поцелуй меня, — прошептала она еле слышно, так, что проще было прочитать по губам.

Губам. Это не она говорила тихо, это его уши разучились слушать, погружаясь в щекотный, царапающий кожу белый шум. Мгновение, пока его губы касаются её — невесомо, легко, как будто привиделось — ему холодно. Его трясёт, бьёт в ознобе. Кажется, что он целует статую — твёрдую, белую и ледяную, как мрамор на осеннем ветру. А потом холод сменяется лихорадочным жаром. Ровно на один вдох его кровь вязкая и медлительная, словно даёт ему последний шанс передумать. Но в следующее мгновение она расплавляется, наполняя его до отказа и перехлёстывая через край…

Следующее, что он помнил: Луна вырвалась и убежала, а он какое-то время звал её, бегал в потёмках по колючим кустам и просил его простить, толком не понимая, за что. Но если девушка спасается бегством, значит, что-то, определённо, стряслось. И виноваты в этом, скорее всего, вы. Он искал её, наверное, где-то четверть часа, но она так и не ответила.

— Чокнутая, — еле слышно пробормотал Невилл, поворачиваясь спиной к парку и шагая по направлению к освещённым огням кампуса.

Как ни странно, это слово не принесло ему облегчения. Наоборот: ему стало стыдно, словно он обидел ребёнка.

Потом, много дней спустя, он несколько раз пытался заговорить с Луной, но она его игнорировала. Не отворачивалась, не поджимала губы, а просто вела себя так, словно он, Невилл, не существовал в природе. Прозрачнее призрака, слабее ветра.

Так в один день Невилл лишился своего единственного друга среди людей и милых, понятных, всегда внимательно слушавших его мандрагор. Жизнь стала не то чтобы тяжелее, но как-то ощутимо бессмысленнее. Это при том, что она и раньше-то особым смыслом не отличалась. Но всё-таки Невилл ещё мог выжить, выплыть, выкарабкаться, забаррикадироваться в лаборатории, написать ещё пару-тройку статей, защитить вместо диплома МаD. Проблема была в том, что в промежутках между исследованиями приходилось возвращаться в студгородок, толкаться вместе со всеми на переменах и в столовой, ночевать в кампусах и ходить… нет, не ходить — в этом слове было слишком много свободной воли — скорее, «вовлекаться» в разнообразные вечеринки.

Девушки по-прежнему охотно шли с ним на сближение, вот только всё чаще называли «странным». Невилла это не волновало, даже напротив — казалось почти комплиментом, где-то посередине между «таинственным» и«необычным». Но много позже, когда седой профессор Декоративной и Ароматической Гербологии зачитывал приказ об отчислении, в его ушах снова звучало бесконечное: «Ты странный», «… странный», «странный!» — кокетливым русалочьим шёпотом, шуршащей гирляндой нахальных ленивых смешков.