Фандом: Гарри Поттер. Он всегда ощущал себя на не своём месте. Странным. Чужим.
Добавить в моё избранное
35 мин, 5 сек 1654
Псих, неподходящий, лишний — одним словом: чужой.
Не то чтобы он не замечал этого раньше. Напротив, именно поэтому Невилл и ушёл из института. Со скандалом, вызывающе, почти неприлично, но всё-таки сам. Порвал зачётку, расшвыряв клочья по всей комнате, повернулся спиной к экзаменационной комиссии и вышел. Так почему же теперь сердце Невилла словно растянулось в тонкую красную мембрану, тоскливо трепетавшую от каждого слова, доносившегося с кафедры? Он должен был ощущать себя победителем, а вместо этого чувствовал только лихорадочное сердцебиение и свинцовую тяжесть в лёгких.
Они заставили чувствовать себя неуместным и странным, хотя логика твердила, что дело было вовсе не в нём, а в них самих. Невилл терпел их равнодушие, презирал их ненависть к собственной профессии и считал себя выше их. Но они всё же его доконали. Не своей беспринципностью, как он думал, а своими «принципами», с которыми он не мог и не хотел смириться.
Невиллу казалось, что он сходит с ума. Не могли люди, пусть даже ленивые и поверхностные, быть настолько слепыми! Когда за год до этого в печать начали просачиваться первые слухи о бандах оборотней, Невилл читал отчёты об аврорских облавах со странной смесью благодарности и стыда. Он собирался учиться на парфюмера, подал документы на специализацию «Ароматическая гербология» и уже давно по полчаса в день тренировал нос различать тонкие оттенки запахов. Невилл жил в укреплённом кампусе, а по окончанию института собирался перебраться в город, куда, разумеется, никакие оборотни проникнуть не могли. Но ни на секунду не забывал, что почти треть волшебников Британии жила не в городах и посёлках, а в отдельно стоявших домах — там, где земля была дешевле, а участки больше.
Невилл предполагал, что его однокурсники просто проигнорируют сообщения об активности оборотней, как они обычно делали со всем, что их не касалось. Но он даже не мог себе представить, что многие студенты и преподаватели примут сторону оборотней! Кажется, это называлось «экологической ответственностью»: дать другим магическим расам пространство и уйти, покинув тех, кто решил остаться, на произвол судьбы. Вот только что было общего между гриндевальдовскими вервольфами, чей вирус мигрировал в Англию полвека назад, — и британскими лесами и полями? И как можно дать кому-то пространство и надеяться на мир, если твой противник хочет получить всё и на меньшее не согласен?
Так и получилось, что когда на экзамене по формированию искусственных ландшафтов Невиллу попался вопрос о значении сельской местности для людей и оборотней, ситуация вышла из-под контроля. И закончилась отчислением, разорванной зачёткой и ощущением тяжёлой контузии от реальности. Ах да, ещё Невилла обвинили в «милитаризме» и осторожно посоветовали обратиться к психиатру, намекнув, что некоторые старые травмы военных лет просто так не проходят. Это был конец.
Выйдя в тот день из здания института и аппарировав в Лондон, Невилл даже приблизительно не представлял, что будет делать дальше. Его нос улавливал запах прогоревшего бензина из магловских кварталов и солёный запах сухого камня и статического электричества из магических. Сейчас он мог бы пройти по городу с закрытыми глазами и безошибочно найти любую улицу или проход. Но находить ему было нечего. Он не знал, куда ему идти, и бесцельно слонялся, отдав себя во власть запахов и ненавидя свою способность их различать. Ненужное, бессмысленное умение, которое больше ему не пригодится. Ни-ког-да.
Но как только в памяти всплывали лица однокурсников и преподавателей, грусть испарялась без следа, оставляя после себя ощущение свободы, гладкое и скользкое, как поверхность сковороды со специальным покрытием. О нет, он ни о чём не жалел! Только злился и казался себе беспомощным.
Невилл шагал и шагал, подгоняемый ощущением собственной неуместности. Он аппарировал к дверям «Дырявого котла», проходил его насквозь и выходил на пустынные ночные улочки Эдинбурга, а оттуда перемещался в лес Дин, хрустя свежим летним папоротником, ложившимся под его неумолимые ботинки. Невилл прыгал с места на место, позволяя аппарации уносить себя туда, куда вела его мимолётная мысль. Как ни странно, он ни разу не расщепился, хотя в тот вечер смерть от расщепа вовсе не казалась ему страшной. Как и любой другой вид смерти. Столкнувшись с ней лицом к лицу, Невилл, конечно же, передумал бы, но пока ощущал только пустоту и полнейшее равнодушие к собственной судьбе. Будь что будет.
И вдруг, когда на востоке небо уже начало светлеть, он внезапно понял. Память подкинула ему то единственное воспоминание, которое вырвало его из апатии и дало новую цель:
Выпускной в Хогвартсе сверкает, как калейдоскоп, и шумит, словно океанический прибой в шторм. Мелькают яркие пятна платьев и парадных мантий, звучит смех и звон бокалов, летают волшебные фейерверки. Невилл видит всё это словно через дымку. Будто это и не реальность, а старая колдография, снятая со сбитым фокусом.
Не то чтобы он не замечал этого раньше. Напротив, именно поэтому Невилл и ушёл из института. Со скандалом, вызывающе, почти неприлично, но всё-таки сам. Порвал зачётку, расшвыряв клочья по всей комнате, повернулся спиной к экзаменационной комиссии и вышел. Так почему же теперь сердце Невилла словно растянулось в тонкую красную мембрану, тоскливо трепетавшую от каждого слова, доносившегося с кафедры? Он должен был ощущать себя победителем, а вместо этого чувствовал только лихорадочное сердцебиение и свинцовую тяжесть в лёгких.
Они заставили чувствовать себя неуместным и странным, хотя логика твердила, что дело было вовсе не в нём, а в них самих. Невилл терпел их равнодушие, презирал их ненависть к собственной профессии и считал себя выше их. Но они всё же его доконали. Не своей беспринципностью, как он думал, а своими «принципами», с которыми он не мог и не хотел смириться.
Невиллу казалось, что он сходит с ума. Не могли люди, пусть даже ленивые и поверхностные, быть настолько слепыми! Когда за год до этого в печать начали просачиваться первые слухи о бандах оборотней, Невилл читал отчёты об аврорских облавах со странной смесью благодарности и стыда. Он собирался учиться на парфюмера, подал документы на специализацию «Ароматическая гербология» и уже давно по полчаса в день тренировал нос различать тонкие оттенки запахов. Невилл жил в укреплённом кампусе, а по окончанию института собирался перебраться в город, куда, разумеется, никакие оборотни проникнуть не могли. Но ни на секунду не забывал, что почти треть волшебников Британии жила не в городах и посёлках, а в отдельно стоявших домах — там, где земля была дешевле, а участки больше.
Невилл предполагал, что его однокурсники просто проигнорируют сообщения об активности оборотней, как они обычно делали со всем, что их не касалось. Но он даже не мог себе представить, что многие студенты и преподаватели примут сторону оборотней! Кажется, это называлось «экологической ответственностью»: дать другим магическим расам пространство и уйти, покинув тех, кто решил остаться, на произвол судьбы. Вот только что было общего между гриндевальдовскими вервольфами, чей вирус мигрировал в Англию полвека назад, — и британскими лесами и полями? И как можно дать кому-то пространство и надеяться на мир, если твой противник хочет получить всё и на меньшее не согласен?
Так и получилось, что когда на экзамене по формированию искусственных ландшафтов Невиллу попался вопрос о значении сельской местности для людей и оборотней, ситуация вышла из-под контроля. И закончилась отчислением, разорванной зачёткой и ощущением тяжёлой контузии от реальности. Ах да, ещё Невилла обвинили в «милитаризме» и осторожно посоветовали обратиться к психиатру, намекнув, что некоторые старые травмы военных лет просто так не проходят. Это был конец.
Выйдя в тот день из здания института и аппарировав в Лондон, Невилл даже приблизительно не представлял, что будет делать дальше. Его нос улавливал запах прогоревшего бензина из магловских кварталов и солёный запах сухого камня и статического электричества из магических. Сейчас он мог бы пройти по городу с закрытыми глазами и безошибочно найти любую улицу или проход. Но находить ему было нечего. Он не знал, куда ему идти, и бесцельно слонялся, отдав себя во власть запахов и ненавидя свою способность их различать. Ненужное, бессмысленное умение, которое больше ему не пригодится. Ни-ког-да.
Но как только в памяти всплывали лица однокурсников и преподавателей, грусть испарялась без следа, оставляя после себя ощущение свободы, гладкое и скользкое, как поверхность сковороды со специальным покрытием. О нет, он ни о чём не жалел! Только злился и казался себе беспомощным.
Невилл шагал и шагал, подгоняемый ощущением собственной неуместности. Он аппарировал к дверям «Дырявого котла», проходил его насквозь и выходил на пустынные ночные улочки Эдинбурга, а оттуда перемещался в лес Дин, хрустя свежим летним папоротником, ложившимся под его неумолимые ботинки. Невилл прыгал с места на место, позволяя аппарации уносить себя туда, куда вела его мимолётная мысль. Как ни странно, он ни разу не расщепился, хотя в тот вечер смерть от расщепа вовсе не казалась ему страшной. Как и любой другой вид смерти. Столкнувшись с ней лицом к лицу, Невилл, конечно же, передумал бы, но пока ощущал только пустоту и полнейшее равнодушие к собственной судьбе. Будь что будет.
И вдруг, когда на востоке небо уже начало светлеть, он внезапно понял. Память подкинула ему то единственное воспоминание, которое вырвало его из апатии и дало новую цель:
Выпускной в Хогвартсе сверкает, как калейдоскоп, и шумит, словно океанический прибой в шторм. Мелькают яркие пятна платьев и парадных мантий, звучит смех и звон бокалов, летают волшебные фейерверки. Невилл видит всё это словно через дымку. Будто это и не реальность, а старая колдография, снятая со сбитым фокусом.
Страница 4 из 10
