Аташи

Какой смысл иметь всё, если не пользуешься этим? Владеть богатством, которым не можешь распоряжаться. Свободой, которая заканчивается на пороге комнаты. Властью, ограниченной сводами законов и волей укутанных в мантии членов Магистериума, способных на любую подлость?

— Снова не в духе, — от отца это почти комплимент. Хуже всего для него — непостоянство. Любые традиции он чтит сверх всякой меры. «Снова» для него благо, даже если речь идет о смертельной болезни.

— Хорошего вечера.

— Не задерживайся! — еще один парадокс. Отец всегда задерживается сам — на собраниях, в гостях у соседей. За визитами вежливости, переговорами и мирными пьянками его не бывает дома. Но чужое отсутствие он замечает тут же.

Улицы Каринуса хороши тем, что в них все еще можно затеряться. Даже когда твое лицо знает добрая половина города. Людей слишком много, переулки слишком узкие, а колонны и статуи — гигантские, яркие, отвлекают внимание. Рай для воров, если б только у них не рубили руки и головы.

— Снова не в духе, — мне однажды сказали, что я ищу похожих на отца подлецов. Как не поверить после такого совпадения? В отличие от отца, у него бедная одежда и почти нет дел в городе. Он всегда свободен, даже когда стоило бы занять себя чем-то.

Он всегда ждет. В условном тайном месте, о котором знает, пожалуй, больше людей, чем о главной площади города. Здесь встречаются те, кому нет смысла гулять по широким улицам.

Можно снять на вечер комнату и даже дом. Если есть деньги, нет совести и репутации, которую можно потерять.

— Хороший вечер.

Он не согласен — вечер в его понимании будет хорошим, только когда я решусь рассказать все отцу. Тогда-то, мол, мы устроим «хороший вечер». Я знаю, что все это — всё, до последней улыбки — возможно лишь до того момента, пока он верит, что его звездный час настанет.

Ему не интересна моя улыбка, мысли, которые меня занимают, даже мое настроение. Когда я говорю «ему», я уже не знаю, о ком идет речь — об отце, о любовнике или обо мне самом. Безразличие — вторая особенность Каринуса, первая — праздное любопытство. Даже сейчас за мной следят несколько пар глаз, укрытых тенью от капюшонов.

В Каринусе нет ничего, что могло бы укрыть меня от взглядов посторонних. Даже когда я теряюсь в толпе и брожу один, невидимый, потерянный, никому не нужный, на моих плечах неподъемный груз — два алых шлейфа, оставляющих за спиной ровные дорожки сожалений. Совесть и долг.

— Сегодня я не задержусь.

— Куда ты?!

Мы расходимся — пока еще ненадолго, но я знаю, что расставание — вопрос пары дней. В моем окружении слишком мало терпеливых людей. Всем нужно заявить о своих правах немедленно, никто не хочет ждать.

Проходит много лет — я забываю, сколько, чтоб не считать потери. Жизнь в Круге, родной Каринус, скандал, похищение, побег, обучение и еще одна разлука. Пересказ отнимает теперь так много времени, что мне больше не наливают бесплатно в тавернах.

На сей раз напиток оплачен рогатым варваром — одним из спутников Инквизитора. Оплачен не где-нибудь, а в таверне Инквизитора, отчего мне особенно смешно. Подумать только, мы живем здесь и платим за развлечения. Устроить бы такое в Каринусе — семьи не разорялись бы на гостях.

— Правда, что ваши маги ходят с зашитыми ртами? — я до сих пор не могу поверить, что подобное варварство осталось под нашим общим небом. Даже дикари с юга Тедаса не ведут себя подобным образом.

— Ты многовато болтаешь, — отвечает кунари и улыбается так многозначительно и явно, что меня передергивает от омерзения.

Думать, что собеседник видит в тебе дурака всегда неприятно, а этот, видно, считает меня слабоумным мальчиком из подворотни, вот и строит рожи, чтобы я понял намек. В Каринусе за такое можно было вызвать на дуэль. В Круге я не стал бы колебаться и секунды. Дома начался бы скандал, а здесь — что ж, здесь приходится стиснуть зубы и терпеть. Расположение Инквизитора может в любой момент смениться гневом на тевинтерского аристократа. Я и без того превысил кредит ее доверия — впервые эльф относится ко мне без пренебрежения.

— Ты помрачнел, басра, — кунари усмехается, теперь уже легко, без наигранной суровости. Показывает, что прекрасно знал о моей слабости и задел самолюбие нарочно. Вот так запросто, между прочим, вывел из себя глупого тевинтерского аристократа.

— Зря стараешься, рогатый, — отвечаю я, а вечером напиваюсь в одиночестве своей спальни, мысленно повторяю нелепую фразу. Кунари не так прост — обычно они молчаливы и не знают, что ответить даже на простое приветствие, а этот за словом в карман не полезет. Инквизитору стоит знать, что он опасен.

Бен-Хазрат — Инквизитор говорит об этом спокойно. Ей идет быть невозмутимой в сложных ситуациях. Или дело в том, что она не знает перевода?

— У каждого за спиной свои тайны, — говорит Инквизитор, а я пытаюсь представить её тайну.