Аташи

Нечто, позволяющее без страха говорить: «Бен-Хазрат». Сердце множества.

— Кунари следят за вами через него, — я отвечаю со всем уважением, которое испытываю к ней — эльфийке, готовой помочь заклятому врагу своих предков.

— Я тоже слежу за кунари, — говорит она, и я слышу в ее молчании продолжение фразы — «через него».

Мы больше не говорим о кунари, она предупреждена, а рассчитывать на большее я не имею права.

Кунари и его банда заняли таверну. Они сидят там все время, которое проводят в крепости. Чтобы раздобыть вина, приходится проходить мимо. Бен-Хазрат не зря выбрал это место — он видит, как отдыхают другие. Между прочим следит за всеми.

— Садись, выпей! — предлагает он.

Они садятся, пьют, выкладывают ему душу на блюдечке. Я сам слышал, как несколько «по секрету» рассказали, где спрятано фамильное золото, а один умалишенный и вовсе сболтнул политический секрет.

— Садись, выпей!

Я сажусь, чтобы переиграть зазнавшегося кунари. На поле дипломатии ему не одолеть человека, пережившего Тевинтер. Того, кто сумел вырваться за пределы славной Империи.

— Ты славно сражался с одержимыми лириумом, — говорит кунари, разливая вино по кружкам. Я уже привык, что вино в таверне пьют кружками, и это почти не кажется варварством. Здесь так часто устраивают дружеские потасовки, что дерево становится самым живучим материалом.

— Спасибо, — отвечаю я. — Мне просто повезло. — Какого черта? — Или дело в моем врожденном таланте.

Кунари пристально смотрит, так долго, что это становится неприличным, потом выпивает вино из кружки и шмякает ей о стол.

— Вчера я видел дракона! — говорит кунари. В этот момент он так не похож на своих сородичей, что мысленно я называю его Быком — именем, которое он придумал для себя, чтобы общаться с «бас».

— Первый раз? — спрашиваю я без особого энтузиазма — встретиться с драконом было бы интересно в другой день. Например, когда от нас не будет зависеть так много в этом мире.

— Первый раз, — повторяет Бык-кунари, наливая себе еще вина. На мою кружку он даже не смотрит. — Крылья размером с гору! Она обещала, мы вернемся, когда будем уверены, что справимся. Верно, конечно. Нельзя рисковать зря.

Он повторяет мои мысли, но ему грустно. Огромному рогатому монстру из страшных сказок грустно от того, что Инквизитор не разрешила ему убить дракона. Я улыбаюсь — это выглядит почти комично.

— Что? — сначала Бык хмурится, а потом расплывается в хитрой улыбке. — Думаешь, она возьмет тебя? Тебя?! Нет, у нас все уже решено. Пойдем я, бородач и мадам.

До сих пор странно слышать от него «мадам» по отношению к орлесианской интриганке.

— У меня никаких шансов поджариться заживо?

— Поджариться? — и он снова творит со своим лицом это отвратительное театральное действие. — Поджариться шансы есть, встретиться с драконом — никаких.

Приходится проявлять чудеса дипломатии, чтобы найти хорошего вина и доставить его в Скайхолд. Вивьен обескуражена, очарована, сбита с толку — ищите любые синонимы слову «сдержанная улыбка», которые помогут мне сохранить лицо. Я вот пытаюсь.

— Вижу, пришлось постараться, — говорит придворная чародейка с тысячей титулов.

— Вряд ли в крепости найдется много людей, способных оценить изысканный вкус, — самому тошно от неприкрытой лести, но цель оправдывает средства.

— К чему это, Дориан? Вы испытываете нездоровую симпатию к ничем не ограниченной магии, я — слишком хорошо воспитана. На что вы собираетесь потратить эту несчастную бутылку?

— Забирайте ее себе, Вивьен, — некоторые цели все же недостаточно высоки. — Я вас оставлю наедине с вашим очаровательным самомнением.

— Дориан, мальчик мой, сядьте и скажите толком, в чем дело. Надеюсь, я ничем не обманула ваши ожидания? Неужели я дала вам понять, что испытываю к вам симпатию?

— Что вы, Вивьен, я никогда не видел от вас ничего, похожего на симпатию, хотя это может быть всего лишь разницей между культурным обществом и его подобием, — в разговорах с придворной чародейкой я чувствую себя подростком — мне хочется отбросить светскую мишуру и сбить с нее одну из тысячи дурацких шляпок простым телекинезом.

— Мой дорогой, боюсь, эта разница столь велика, что прямо сейчас я ощущаю вашу враждебность, — она смотрит с укором матушки. На Быка это действует неизменно — должно быть, детская травма. У меня вызывает желание хохотать.

— Над чем вы смеетесь, мой дорогой? — спрашивает Вивьен с невозмутимостью моего отца, погрязшего в скандалах. Сохранять лицо даже при плохой игре — его жизненное кредо. Какое еще может быть у неудачника?

— Над шуткой — я услышал ее утром, а понял только сейчас.

— На вас очень похоже, — улыбается Вивьен. — Не тяните же, что вам от меня нужно?

— Я был бы очень признателен вам, Вивьен, если бы вы неожиданно захворали.