Кукушкины дети

Эпидемия

— Подайте-ка воды!

— Где свежее?

— Лекарства к утру только будут.

— Дьявол бы побрал!

— Что именно?

— Да всё это! И войну, и эпидемию. Дьявол!

— Не кричи! Беду натянешь.

— Проваливал бы, святоша! И так хреново!

У тонкой санитарки, привычным движением промывающей крикливому офицеру прижжёные железом рваные раны, вздрагивают под повязкой — хоть и не видно того — губы, и её тонкие мокрые пальцы, оторвавшись от перевязки, ловко выкручивают буяну ухо.

— Будет тебе, Амадей. Тут больные.

— Ай! Прости, Несса. — Офицер морщится, но послушно притихает и закрывает глаза: на молодом лице пролегают длинные, успевшие уже побелеть при солнце морщины.

Та на миг улыбается — видно по углам запавших хмурых глаз, — и заливает повязку спиртом.

— Вот и славно.

Несса — молодая, едва чуть за двадцать, возрастом девушка почти, да и можно было бы принять, кабы не ожестчевшие от холодной воды бледные руки и не явная осанка тяжёлой; Несса перевязывает привычно, ловко, сгребает мокрые от крови и кипятка тряпки в ведро и, осторожно распрямившись, идёт к следующему — молодой солдат хрипит, не глядя слепо шарит перед собой, и его правая половина лица вместе с глазами залиты кровью от отодранного уха.

Запах потрохов, лекарств, застарелой крови, горелого пороха грызёт и щиплет нос.

— Несса!

— Чего ещё? — У санитарки выбилась прядь из-под платка, намотанного поверх шикарных, наспех положенных в причёску светлых кос, и она щурит тёмно-серые глаза.

— Оставила бы это. Не дело, когда ждёшь дитя, раненых таскать. Не жилец будет.

— А куда деваться? Спандайн тоже в мясорубке сейчас.

— То муж, а то ты. Мужчинам всегда приходится воевать, когда нет выхода. Такая у него работа. Ещё люди найдутся, не всё тебе делать.

— Ничего, поберегусь.

Женщина, вздохнув, устало опирается ладонью в спину и, переведя дух, заново перевязывает за ушами марлевые повязки, отирая тыльной ладонью влажный от духоты и кислого жара лоб.

— Дай закурить, — неловко, не глядя тычет Амадей соседа в плечо здоровым, не подвязанным локтем.

— Только огонь есть.

— Давай. Самокрутку сделаю.

Несса, бросив перевязку, кашляет — долго, тяжело, хрипло переводя дыхание, вытирая рот ладонью правой руки, а левой стискивая передник и обнимая уже заметный живот — и замирает, молча разглядывая измазанные чёрной кровью руку и пальцы.

— Всё в порядке, Несса?

— Нет, доктор Юэ. — Санитарка с тоской поднимает потемневшие, залегшие в синеву глаза, нервно облизывает тонкие губы, морщится и сплёвывает кровь. — Помогите. Пожалуйста.

— Этого я и боялся.

Юэ, прибавивший за последние полгода двадцать лет и седину, помедлив, переводит взгляд на хрипящего под одеялом больного, мотает головой и, отмахнувшись, отворачивается.

— Всё равно помрёт уже.

За окном сыплет и сыплет холодный, затянувшийся на три дня поздний декабрьский дождь: ещё вот-вот, и сырость начнёт отравой просачиваться в госпиталь сквозь оконные ставни.

Несса снова дышит кровью и хрипом, судорожно зажимая рот марлевой повязкой.

— Не подходите ко мне, доктор Юэ. Я заразная.

— Кончай молоть чушь, дура. Мне без помощников никак. — Врач механически мешает что-то мутное в банке — однорукому бедняге, почерневшему и исхудавшему до костей, уже не доведётся это выпить. — А твой благоверный мне, если ты помрёшь, лично голову открутит.

— Но…

— Меньше болтай и не дыши на меня. Пей.

Несса пьёт — долго, часто переводя дыхание и кусая губы, морщась и глотая позывы рвоты, а Юэ, отодвинувшись подальше и стянув повязку на острый подбородок, наспех курит в пятый раз за день, выдыхая сизо-серый густой дым, и смотрит в стену, отстранённо слыша, как Андерсен — девятый с воскресенья уже — сплёвывает последние остатки изувеченных лёгких.

Сотни смертей будет мало для санитарки Нессы Грейджой и её ещё не рождённого ребёнка. Доносит ли она до срока — до середины апреля, когда проглянет горько палящее солёное морское солнце?

«Господи, доктор, — как сейчас помнится, а ведь уже три года прошло, как бледную хрупкую Нессу, совсем девочку, толком в училище ещё не добегавшую, в первый день работы при госпитале тошнило от запаха горелого мяса, — какая я неженка. Самой противно»…

А теперь она, подхватившая лёгочную хворь, сидит на кровати умирающего и пьёт его лекарство, ибо оно нужно живым, а не мёртвым. И уж тем более — живой с ещё одной жизнью внутри.

Простой расчёт.

Юэ затягивается в последний раз и завязывает рот наново: эпидемия не ждёт.

— Доктор, вас начальство базы требуют!

— Пригляди за ней, Ганс. — Юэ отодвигает масляную лампу чуть подальше, тушит очередной окурок во вновь слишком скоро остывшей воде и, сощурясь, оправляет волосы роженице.