Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
Добавить в моё избранное
76 мин, 36 сек 3325
— Так, я быстро.
Несса, ещё более усталая, чем обычно, и совсем бледная, слабо пытается улыбнуться, говоря «спасибо» одними только глазами, — и, давясь вдохом, кусает себя за запястье, дугой выгнувшись в спазмах болезненной схватки.
Дура, какая же дура, с тоской смотрит Юэ, как суетливый долговязый Ганс, позавчерашний студент-недоучка — растяпа, чем-то похожий на ту юную Нессу три с половиной года тому, которая до трясучки боялась крови и толком не знала, лить на рану йод или спирт, — неловко кипятит воду, то и дело со страхом оглядываясь через плечо. Кто мешал тебе после чудом обошедшего стороной выкидыша прекратить бегать ко мне на подмогу, Несса? Кто мешал тебе остаться дома, когда из-за живота таскать инструменты в госпитале полувоенной береговой части стало слишком неудобно?
Несса не сдерживается — кричит, как раненая, и Юэ, передёрнувшись, впервые за последние пять часов быстрым шагом выходит в коридор.
— Что с ней?! Отвечай, твою мать!
— Ваша жена… — Юэ, стараясь не встречаться с посетителем взглядом, закусывает в углу рта уже пятую сигарету за последний час. — У неё преждевременные роды. Месяцем раньше.
— Иди ты в пень! — Спандайн, муж Нессы — плечистый, в командировке почерневший на ветрах и северном солнце, сухой, как чёрное дерево — стискивает в дрожащих пальцах незакрученную флягу и нервно отпивает последние глотки: с его дорожного пальто нитями льются струи дождя. — Всё скверно, Юэ?
— Вы же знаете, начальник Грейджой, она всегда была не особо крепка на здоровье. Плюс туберкулёз, когда по зиме заразилась…
— Знаю! Получше тебя! Хорош блеять! — Спандайн неожиданно резко заносит кулак для удара — доктор безучастно смотрит на этот жест, и начальник военной базы, стиснув зубы, медленно опускает руку. — Почему ты её не прогнал домой?
— Она упрямая, не вышло. Да и хуже ничего уже быть не могло. Мне нужны были ещё одни руки, ей — врач рядом.
— Она слаба и в положении, скотина!
— Я именно про это хотел сказать. — Юэ поджигает шестую сигарету от окурка: в глазах подпирает зелёным от кислоты табачной травы. — Из-за беременности ей тяжелее. Двойная порция на двоих. Одна бы могла выбраться, может, и без последствий. А сейчас — да бог разберёт, что может быть с ребёнком: хворь выпила много крови…
Собеседник раздражённо вздыхает и закатывает глаза.
— Так. Говоришь, она мается?
— Пять часов, кажется.
— Вот и кончай заливать шары. — Спандайн, сплюнув, отбирает сигареты. — Скажи прямо. Я не понимаю этой всей ерунды.
Юэ в упор смотрит ему в глаза — для этого приходится чуть задрать голову.
— Кого спасать: мать или ребёнка?
Спандайн, помедлив, механически закуривает сам, тяжело глядя в окно на затянутое в серый туман небо, — лишь с третьего раза удаётся поджечь сигарету: зажигалка упорно отказывается вспыхивать тлеющим огоньком надежды, — и лишь через минуту надтреснуто роняет, устало потирая жёсткими пальцами веки:
— К дьяволу. Спасай мою Нессу.
У Нессы нет сил ни приподняться, ни открыть глаза — пробивается мягкий красный свет, такой далёкий, и — она слышит — эта темь пахнет больницей, обезболивающим и какой-то горькой вечерней травой.
Ночная полынь — каменная северная жительница, пепельно-серая, в бело-серебряной росе. Тусклая, как ранняя седина. Никому не нужная, кроме аптекарей, рожениц и раненых. Уж Несса-то знает: столько этой травы нарвала, когда не довозили лекарств, столько в настои перевыжала — не хватит прядей в косах, чтобы пересчесть.
Мутно в глазах, будто туман. И — мешается с полынным запах масла, дождя и дороги.
Спандайн вернулся из-за границ, выходит. Скорее бы боль прошла — и обнять его, как прежде.
— Не подходите к ней, сэр! Она совсем слаба.
— Чтоб тебя…
Но, кажется, слушается.
Несса, вспомнив о важном, мутно моргает, кое-как пытается приподняться на локтях — те дрожат, как не свои, — и от боли красный туман душно дышит в глаза.
— Юэ…
— Ляг, дура!
— Юэ, где мой ребёнок?
Доктор не смотрит на неё — ничего не говорит.
— Юэ, скажи, он жив?
— Дышит. Да только совсем что-то тихий.
Пальцы судорожно сжимают измятое, наспех на смену мокрому принесённое жёсткое, давно уже не белое от стирок в морской воде одеяло.
— Это из-за меня всё.
— Глупости, Несса. Не в то время просто родился.
— Родился?
— У тебя сын.
«Мальчишки рождаются в дурной час, Несси, — всплывает материно, заглушенное давно криками больных. — А ты счастливая появилась. Третья девочка»… Младшая племянница бунтовщика, швырнувшего камень в сторону короля на рождественской мессе…
Туберкулёз. Недоедание. Кровь горлом.
Несса, ещё более усталая, чем обычно, и совсем бледная, слабо пытается улыбнуться, говоря «спасибо» одними только глазами, — и, давясь вдохом, кусает себя за запястье, дугой выгнувшись в спазмах болезненной схватки.
Дура, какая же дура, с тоской смотрит Юэ, как суетливый долговязый Ганс, позавчерашний студент-недоучка — растяпа, чем-то похожий на ту юную Нессу три с половиной года тому, которая до трясучки боялась крови и толком не знала, лить на рану йод или спирт, — неловко кипятит воду, то и дело со страхом оглядываясь через плечо. Кто мешал тебе после чудом обошедшего стороной выкидыша прекратить бегать ко мне на подмогу, Несса? Кто мешал тебе остаться дома, когда из-за живота таскать инструменты в госпитале полувоенной береговой части стало слишком неудобно?
Несса не сдерживается — кричит, как раненая, и Юэ, передёрнувшись, впервые за последние пять часов быстрым шагом выходит в коридор.
— Что с ней?! Отвечай, твою мать!
— Ваша жена… — Юэ, стараясь не встречаться с посетителем взглядом, закусывает в углу рта уже пятую сигарету за последний час. — У неё преждевременные роды. Месяцем раньше.
— Иди ты в пень! — Спандайн, муж Нессы — плечистый, в командировке почерневший на ветрах и северном солнце, сухой, как чёрное дерево — стискивает в дрожащих пальцах незакрученную флягу и нервно отпивает последние глотки: с его дорожного пальто нитями льются струи дождя. — Всё скверно, Юэ?
— Вы же знаете, начальник Грейджой, она всегда была не особо крепка на здоровье. Плюс туберкулёз, когда по зиме заразилась…
— Знаю! Получше тебя! Хорош блеять! — Спандайн неожиданно резко заносит кулак для удара — доктор безучастно смотрит на этот жест, и начальник военной базы, стиснув зубы, медленно опускает руку. — Почему ты её не прогнал домой?
— Она упрямая, не вышло. Да и хуже ничего уже быть не могло. Мне нужны были ещё одни руки, ей — врач рядом.
— Она слаба и в положении, скотина!
— Я именно про это хотел сказать. — Юэ поджигает шестую сигарету от окурка: в глазах подпирает зелёным от кислоты табачной травы. — Из-за беременности ей тяжелее. Двойная порция на двоих. Одна бы могла выбраться, может, и без последствий. А сейчас — да бог разберёт, что может быть с ребёнком: хворь выпила много крови…
Собеседник раздражённо вздыхает и закатывает глаза.
— Так. Говоришь, она мается?
— Пять часов, кажется.
— Вот и кончай заливать шары. — Спандайн, сплюнув, отбирает сигареты. — Скажи прямо. Я не понимаю этой всей ерунды.
Юэ в упор смотрит ему в глаза — для этого приходится чуть задрать голову.
— Кого спасать: мать или ребёнка?
Спандайн, помедлив, механически закуривает сам, тяжело глядя в окно на затянутое в серый туман небо, — лишь с третьего раза удаётся поджечь сигарету: зажигалка упорно отказывается вспыхивать тлеющим огоньком надежды, — и лишь через минуту надтреснуто роняет, устало потирая жёсткими пальцами веки:
— К дьяволу. Спасай мою Нессу.
У Нессы нет сил ни приподняться, ни открыть глаза — пробивается мягкий красный свет, такой далёкий, и — она слышит — эта темь пахнет больницей, обезболивающим и какой-то горькой вечерней травой.
Ночная полынь — каменная северная жительница, пепельно-серая, в бело-серебряной росе. Тусклая, как ранняя седина. Никому не нужная, кроме аптекарей, рожениц и раненых. Уж Несса-то знает: столько этой травы нарвала, когда не довозили лекарств, столько в настои перевыжала — не хватит прядей в косах, чтобы пересчесть.
Мутно в глазах, будто туман. И — мешается с полынным запах масла, дождя и дороги.
Спандайн вернулся из-за границ, выходит. Скорее бы боль прошла — и обнять его, как прежде.
— Не подходите к ней, сэр! Она совсем слаба.
— Чтоб тебя…
Но, кажется, слушается.
Несса, вспомнив о важном, мутно моргает, кое-как пытается приподняться на локтях — те дрожат, как не свои, — и от боли красный туман душно дышит в глаза.
— Юэ…
— Ляг, дура!
— Юэ, где мой ребёнок?
Доктор не смотрит на неё — ничего не говорит.
— Юэ, скажи, он жив?
— Дышит. Да только совсем что-то тихий.
Пальцы судорожно сжимают измятое, наспех на смену мокрому принесённое жёсткое, давно уже не белое от стирок в морской воде одеяло.
— Это из-за меня всё.
— Глупости, Несса. Не в то время просто родился.
— Родился?
— У тебя сын.
«Мальчишки рождаются в дурной час, Несси, — всплывает материно, заглушенное давно криками больных. — А ты счастливая появилась. Третья девочка»… Младшая племянница бунтовщика, швырнувшего камень в сторону короля на рождественской мессе…
Туберкулёз. Недоедание. Кровь горлом.
Страница 2 из 22
