Кукушкины дети

Не пойду.

— Ни в какой приют тебя не сдадут.

— А чо тогда? Хватит брехать, говорите сразу.

Воришка теперь выглядит немного заинтересованным.

— В детском доме при нашей полиции абы кого не берут, потом куда угодно на работу пристроят. Будешь воровать, и скоро окажешься в тюрьме. А будешь учиться — возьмут работать.

— Вот ещё! Будет врать! — Мальчишка, с деловым видом поразмыслив, демонстративно складывает на груди руки. — Где гарантии?

Видаль показывает удостоверение, и из глаз воришки пропадает насмешка.

— Грызть не дам.

— Так если вы полицай, вы ж меня посадите.

— Я не совсем полицейский. И не посажу. — Подписать договор и сдать второго такого, Видаль знает, уже не поднимется рука. — Детей у нас никто не сажает.

Мальчишка со взглядом и видом роденовского «Мыслителя» чешет грязное ухо.

— Хм. А там кормят?

— Кормят.

— Ладно. Набрешете — сбегу.

Видаль, сунув кошелёк поглубже и подальше, идёт к станции, и беспризорник бредёт рядом, цепко держась за пояс старшего.

— Как тебя зовут, волчонок?

— А? — Мальчишка поднимает незлой тёмно-карий взгляд и широко улыбается, блестя зубами: один, правый клыковый, у него растёт явственно неправильно и остро. — Джабура.

— … ничей, говорит. Мать скончалась от заразы, он один остался. Воровал, попрошайничал, трубы чистил.

— В таком возрасте? Бедняжка. А отец?

— Чёрт его знает, кто там отец. Говорит, мать родила его девкой. Наверное, какой-нибудь солдат из регулярной армии или наёмник.

— И что записывать теперь?

— Да что угодно, он же ничей. Хоть мою, если так уж надо. Не такая она редкая.

Джабура, уже поевший в дороге, умытый и в нормальной целой рубашке, зевает в коридоре и от нечего делать валяется на ковре — муторно ждать, пока позовут, — и вдруг видит: из соседней детской комнаты из-за приоткрытой двери на него задумчиво и долго пялится, а потом целенаправленно выползает — иначе не сказать — махонький глазастый двух-трёхлетка.

— Ещё только малолеток не хватало.

Джабура показывает ребёнку язык, а тот упрямо и, вот незадача, крепче плюща облепляет руками и ногами его щиколотки и колено.

— Молодой человек, пройдите! — Женщина по местному ведению документов открывает дверь, и её взгляд первым делом падает на кудрявого трёхлетку, оккупировавшего ноги озадаченного Джабуры. — Ничего себе.

— Чо? — Теперь уже бывший воришка не без неистового боя отцепляет от себя упрямого нового знакомого.

— Да ничего. Роберт никого не трогает просто. Боится, наверное.

— Ро-оберт? Роб, значит. Мелкий! — Джабура ещё раз показывает язык и, надолго потеряв интерес, идёт к кабинету, а серьёзный малыш, похожий на котёнка, увязывается следом маленьким хвостом.

Рана

— Пьют гости день, гуляют уж два-а… — Спандам напевает негромко и не очень мелодично: голос запоздало ломается под взрослый тембр, — и обрывает недопетое, упираясь в колени и тяжело дыша. — Кха. Дрянь.

Узкой пешеходной улицей, врезанной в жёсткое подножье острых каменных скал, об которые разбиваются в брызги пенные солёные волны, начинаются вылезающие на отшибе из низины городские окраины. Дом стоит на одном из углов, за серпом старого фонаря, — на повороте Спандам всякий раз тормозит постоять минуту или две, отдышаться, пока к кружащейся голове приливает кислород; из лавки Окессона плывёт запах сладкой выпечки. Болтливый Окессон — это почти не меняется на протяжении четырнадцати лет — вынимает очередные противни в половину четвёртого после полудня и всегда окликает, если видит, сына соседки по кварталу:

— Эй, малый, как там твоя учёба?

— Нормально, — пожимает плечами Спандам, глядя на темнеющий горизонт: видно, морской ветер, оседающий на губах горькой солью, снова принесёт непогоду.

— Ну и славно. Передавай привет госпоже Нессе! Сегодня шторм, по радио говорили…

Локоть после вчерашнего переливания крови ещё немного побаливает; Спандам, привычно оправив растянутый ремень наплечной школьной сумки, идёт домой, догрызая яблоко и сунув свободную руку в карман просторной куртки, и привычно считает белые камни в старой мостовой.

Раз, два, шесть. Раз, два, двенадцать.

Мать на пороге, щурясь немного, смотрит издалека и заметно улыбается — недолго, тут же вздыхает и хмурится, вытирая жёсткие руки об фартук поверх платья, и, сдёрнув его, идёт в дом, перевязывая на ходу привычным жестом мягкие непокорные локоны, выбившиеся из уложенной косы.

— Как дела, сына?

— Да как обычно. — Спандам не обижается: мама всегда не особенно ласкова на словах — отвыкла за время работы в военном госпитале, — но и никогда не сердится, а во время обострений его болезни, бывает, не отходит от постели, и когда сын дремлет — Спандам сквозь сон ощущает, — мягко перебирает ему волосы.