Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
Добавить в моё избранное
76 мин, 36 сек 3336
— Мне к Гюнтеру в аптеку надо сбегать. — Мать выглядит уставшей. — Ненадолго, только лекарства заберу, сегодня привезли. Присмотришь за отцом?
— Мгм…
Видит бог, если он существует — кому вообще к чёрту нужен такой бог, который щедрой рукой отсыпает столько боли, — Спандам бы предпочёл не видеть отца дома именно сейчас, с изувеченным предплечьем и в нехорошем жару. Лучше бы мама не позволяла ему перебираться из госпиталя домой: тошно и тяжело смотреть, как Спандайн — такой плечистый и рослый, закалённый, жёсткий — ныне то спит, то, не просыпаясь, мечется в бреду, хрипло выкрикивая что-то на нездешнем диалекте, то мутно смотрит в потолок и слабо просит мать дать воды. И — Спандам видит не раз украдкой: когда мама приносит пить или есть, отец гладит её здоровой рукой по лицу и измученно, но благодарно, непривычно ласково улыбается.
Так, как никогда не улыбается неуклюжему худому сыну, заклеймённому слабостью и анемией.
«Принёс? Не пролей, криворукий»…
Спандам скидывает ботинки, швыряет куртку в угол прихожей вместе с рюкзаком — полупустая фляга глухо и явственно стукается, но подросток даже не оборачивается, — привычно пьёт молоко на кухне, закусывая солёным вяленым мясом — раз такое дело, то трапеза подождёт: можно будет поесть и с мамой, когда она вернётся, — и, отирая рот ладонью, заходит в комнату отца, не наступая на скрипучие половицы.
Отец спит, крепко провалившись в долгий болезненный сон, и дыхание у него тяжкое, с оттягом в сухой сип.
Спандам осторожно трогает его лоб: снова температура.
Отец никогда прежде так затяжно — уже четвёртый день — не болел, вообще не припомнить, болел ли он когда-либо, — сказывались, видимо, военная закалка и суровый климат. А сейчас лежит непривычно тихий, зализывает раны, и в доме не слышно ни тяжёлых шагов, ни громкого резкого голоса. Спандайн вспыльчив и скор на язык и расправу, даже в местном лицее, когда приходит разузнать о делах сына, не стесняется повысить голос, — и так же скоро, не колеблясь и не сдерживая силу, резко замахивается и больно бьёт, оставляя на скуле или щеке долго не проходящие, веско напоминающие о коротком приезде домой — перед очередным заданием или командировкой — следы синяков.
«Спандам! Марш сюда, живо! Разговор есть, недоносок!»
Руки берутся за дело почти механически, оставляя соображение где-то далеко — именно в такие моменты, когда мысли теряются, всё нужное перестаёт валиться из рук. Спандам, не глядя в сторону отца, подкатывает рукава и выжимает мокрую повязку над кастрюлей с холодной водой, щурясь на мерно тикающие стенные часы: мать с лекарствами должна прийти через полчаса, до того, как серое небо затянет на сумрак и дождь.
Пускай придёт поскорее. Со здоровым отцом тяжко — с больным, непривычным и уязвимым, ещё тяжелее. С больным должен быть кто-то, кого он любит, а единственного сына Спандайн даже после разлук встречает без особой радости. Будто в радость формально военному, дефакто агенту для особых поручений, так надеявшемуся на здоровое потомство и будущего преемника в деле, смотреть на своего ребёнка и постоянно замечать то проколы от катетера на локтевых сгибах, то бледные обломанные ногти, то круги под тёмными глазами.
Спандам выжимает повязку и, присев на край постели, сухо и всё же бережно обтирает горящие в лихорадке лоб и виски — лицо у отца, похудевшее в болезни и работе, живо-некрасивое, смуглое и резкое, совсем на его не похожее. Только, может, в чертах немного: бледный и остроносый Спандам точно так же живо злится, морщится и вспыхивает по пустякам, обжигая взглядом и, что куда больнее, ещё не остывшим пролитым чаем, — ну, хоть в чём-то сходится. Часы мерно тикают, складывая секунды в минуты, и Спандам, зевая, сползает на пол — плевать, что неудобно подвёрнутая щиколотка затечёт, — и, навалившись на жёсткий край кровати грудью и локтями, закрывает глаза, подперев щеку кулаком.
Время превращается в монотонный разреженный поток. Спандам, уже не в силах бороться с усталостью, клюёт носом, — чужое нежданное прикосновение к голове пронзает, вырывая из дремоты, и почти бросает в дрожь. Сон слетает, и Спандам поднимает взгляд — отец, повернув голову, мутно смотрит ему в глаза и, осторожно касаясь, гладит здоровой рукой по спутанным, давно не видевшим ножниц или бритвы цирюльника волосам.
Это сон, шепчет беззвучно Спандам, это точно сон: неласковый отец избегает его даже трогать, будто не хочет то ли заразиться, то ли размягчеть — словно недопустимая для его должности роскошь, — но Спандайн продолжает гладить, непривычно мягко улыбаясь и дыша с оттяжкой в хрип.
— Ты остриглась, Несса?
Оглушённый Спандам кусает губы, молчит и отводит взгляд: из груди будто что-то выдирают наживо.
— Ты красивая. Самая красивая. Зачем Спандам так похож на тебя? — Жёсткие пальцы осторожно сползают к щеке, и Спандам инстинктивно хватается, но не останавливает — лишь держит тяжёлую, такую слабую сейчас исхудавшую руку.
— Мгм…
Видит бог, если он существует — кому вообще к чёрту нужен такой бог, который щедрой рукой отсыпает столько боли, — Спандам бы предпочёл не видеть отца дома именно сейчас, с изувеченным предплечьем и в нехорошем жару. Лучше бы мама не позволяла ему перебираться из госпиталя домой: тошно и тяжело смотреть, как Спандайн — такой плечистый и рослый, закалённый, жёсткий — ныне то спит, то, не просыпаясь, мечется в бреду, хрипло выкрикивая что-то на нездешнем диалекте, то мутно смотрит в потолок и слабо просит мать дать воды. И — Спандам видит не раз украдкой: когда мама приносит пить или есть, отец гладит её здоровой рукой по лицу и измученно, но благодарно, непривычно ласково улыбается.
Так, как никогда не улыбается неуклюжему худому сыну, заклеймённому слабостью и анемией.
«Принёс? Не пролей, криворукий»…
Спандам скидывает ботинки, швыряет куртку в угол прихожей вместе с рюкзаком — полупустая фляга глухо и явственно стукается, но подросток даже не оборачивается, — привычно пьёт молоко на кухне, закусывая солёным вяленым мясом — раз такое дело, то трапеза подождёт: можно будет поесть и с мамой, когда она вернётся, — и, отирая рот ладонью, заходит в комнату отца, не наступая на скрипучие половицы.
Отец спит, крепко провалившись в долгий болезненный сон, и дыхание у него тяжкое, с оттягом в сухой сип.
Спандам осторожно трогает его лоб: снова температура.
Отец никогда прежде так затяжно — уже четвёртый день — не болел, вообще не припомнить, болел ли он когда-либо, — сказывались, видимо, военная закалка и суровый климат. А сейчас лежит непривычно тихий, зализывает раны, и в доме не слышно ни тяжёлых шагов, ни громкого резкого голоса. Спандайн вспыльчив и скор на язык и расправу, даже в местном лицее, когда приходит разузнать о делах сына, не стесняется повысить голос, — и так же скоро, не колеблясь и не сдерживая силу, резко замахивается и больно бьёт, оставляя на скуле или щеке долго не проходящие, веско напоминающие о коротком приезде домой — перед очередным заданием или командировкой — следы синяков.
«Спандам! Марш сюда, живо! Разговор есть, недоносок!»
Руки берутся за дело почти механически, оставляя соображение где-то далеко — именно в такие моменты, когда мысли теряются, всё нужное перестаёт валиться из рук. Спандам, не глядя в сторону отца, подкатывает рукава и выжимает мокрую повязку над кастрюлей с холодной водой, щурясь на мерно тикающие стенные часы: мать с лекарствами должна прийти через полчаса, до того, как серое небо затянет на сумрак и дождь.
Пускай придёт поскорее. Со здоровым отцом тяжко — с больным, непривычным и уязвимым, ещё тяжелее. С больным должен быть кто-то, кого он любит, а единственного сына Спандайн даже после разлук встречает без особой радости. Будто в радость формально военному, дефакто агенту для особых поручений, так надеявшемуся на здоровое потомство и будущего преемника в деле, смотреть на своего ребёнка и постоянно замечать то проколы от катетера на локтевых сгибах, то бледные обломанные ногти, то круги под тёмными глазами.
Спандам выжимает повязку и, присев на край постели, сухо и всё же бережно обтирает горящие в лихорадке лоб и виски — лицо у отца, похудевшее в болезни и работе, живо-некрасивое, смуглое и резкое, совсем на его не похожее. Только, может, в чертах немного: бледный и остроносый Спандам точно так же живо злится, морщится и вспыхивает по пустякам, обжигая взглядом и, что куда больнее, ещё не остывшим пролитым чаем, — ну, хоть в чём-то сходится. Часы мерно тикают, складывая секунды в минуты, и Спандам, зевая, сползает на пол — плевать, что неудобно подвёрнутая щиколотка затечёт, — и, навалившись на жёсткий край кровати грудью и локтями, закрывает глаза, подперев щеку кулаком.
Время превращается в монотонный разреженный поток. Спандам, уже не в силах бороться с усталостью, клюёт носом, — чужое нежданное прикосновение к голове пронзает, вырывая из дремоты, и почти бросает в дрожь. Сон слетает, и Спандам поднимает взгляд — отец, повернув голову, мутно смотрит ему в глаза и, осторожно касаясь, гладит здоровой рукой по спутанным, давно не видевшим ножниц или бритвы цирюльника волосам.
Это сон, шепчет беззвучно Спандам, это точно сон: неласковый отец избегает его даже трогать, будто не хочет то ли заразиться, то ли размягчеть — словно недопустимая для его должности роскошь, — но Спандайн продолжает гладить, непривычно мягко улыбаясь и дыша с оттяжкой в хрип.
— Ты остриглась, Несса?
Оглушённый Спандам кусает губы, молчит и отводит взгляд: из груди будто что-то выдирают наживо.
— Ты красивая. Самая красивая. Зачем Спандам так похож на тебя? — Жёсткие пальцы осторожно сползают к щеке, и Спандам инстинктивно хватается, но не останавливает — лишь держит тяжёлую, такую слабую сейчас исхудавшую руку.
Страница 6 из 22
