Кукушкины дети

— Наш мир ненавидит таких слабых. Почему он выжил? — У отца болезненно горячая ладонь. — Это из-за него ты тогда чуть не умерла. Из-за него не спишь, когда он падает в обмороки. Всё из-за этого недоноска…

Каждое слово бьёт больнее, чем отцовская хлёсткая пощёчина, — касания к щеке, так желанно бережные, теперь жгут по живому: Спандам хочет отстраниться — и медлит, а по спине продирается дрожь.

— Я просил, чтобы Юэ спас тебя, Несса.

Глазам становится мокро и горячо. Спандам резко отрывается, вытирает глаза тыльной стороной ладони, длинно шмыгая, неловко встаёт и смотрит на отца: взгляд у того снова далёкий, тёмный и чужой.

— Это ты? — хрипло говорит Спандайн, закрыв запавшие глаза и уронив ослабевшую руку. — Уйди. Тут хватит и одного больного. Мать лучше позови, сопляк.

Торопливое оправдание, что мать вышла и вот-вот вернётся, застревает поперёк горла.

— Но…

— Ты оглох? Живо.

Небо с моря всё затягивает и затягивает на долгий дождь, и ветер, крепчая, холодно и цепко пробирается под рубашку, а мать — издалека по улице слышно — испуганно кричит бежать в дом и запереть дверь, но никаких сил послушаться уже нет: Спандам, осев на крыльце без сил и уткнувшись в зябко обхваченные худыми руками колени, всхлипывает почти беззвучно, кое-как глотая слёзы и судорожно дёргая плечами, — и с каждым глотком что-то дерёт изнутри, как будто вскрывается и кровит незажившая рана.

И — лишь инстинктивно тянется к теплу, уткнувшись в знакомо пахнущее плечо и слушая частое после бега сердцебиение; мать, подбежав, молча садится рядом, не сняв сумки, и крепко обнимает, осторожно перебирая тонкими пальцами волосы, — она плохо умеет утешать на словах, и сейчас из-за её сдержанной близости становится ещё больней.

— Что-то случилось? Отец?

Спандам слабо мотает головой, и сухие всхлипы сменяются неприкрытым плачем.

— Пойдём домой. Чего ты плачешь, сына?

— Зачем я родился таким, ма…

Завтра

Роб Луччи стоит у двери босиком и зевает, — ещё неприлично маленький и нескладный, не пошедший пока в рост, в трусах и майке, не одетый толком: скоро пора спать — и с самым глубокомысленным видом ковыряется в носу, глядя, как долговязый, в последние пару лет на голову с лишком выросший и начавший бриться лохматый Джабура, отметивший на своём веку шестнадцать лет в начале лета, воодушевлённо перебирает немногие вещи, то кидая их на или в дорожную сумку, то, помедлив, отшвыривая на кровать.

Джабура — тот ещё неряха, даже постель, свежую ещё, с утра не застелил и бросает часть вещей, в число которых входит сменка с сандалиями, на неё, и в обычный день Роба бы такие жесты раздражали — так и не получилось толком привыкнуть за столько времени, но сейчас он молча и с завистью провожает взглядом каждый отшвырнутый платок. Хорошо ему: он уже совсем почти взрослый.

— Это ты надолго?

— Хер знает. — Джабура тоже зевает, широко и зубасто. — До конца лета провожжаюсь. Если зарекомендуюсь хорошо, обещали пристроить рядом. — Джабура потягивается и замирает, широко раскрыв глаза и мечтательно-мутно глядя. — Слышь, а ведь могут потом и взять в пинкертоновские, наверное! Чем чёрт не шутит?

— Могут, — кивает Роб и залезает с ногами на свою кровать.

— Зря я, что ли, учился этим всем штукам? Видаль говорит, у них хорошо. Даже не федеральная полиция, а особое назначение!

Роб знает и про это. Опрятный человек с залысинами и фамилией Видаль иногда приходит сюда, в специализированный приют за чертой города, долго что-то выясняет у директора, после чего иногда строго, иногда спокойно говорит с Джабурой, а потом всегда улыбается ему и хлопает по плечу. А для Роба, если тот оказывается рядом, у него находится пара леденцов в кармане, — мальчик не очень любит сладкое, но в редкие приходы этого чужого ему человека он всегда молча берёт у него леденцы, глядя исподлобья, и уходит, а потом неслышно грызёт их ночью.

Роб Луччи почти одинок, но зато здесь его кормят и не тормошат, и это ему очень нравится.

У мальчика нет по-настоящему таких людей, коим он бы рассказал, каково здесь жить, или даже пожаловался: хромой офицер, давший ему свою фамилию, лишь раз зашёл на памяти, лет семь назад. Подозвал, оглядел, подмигнул, подхватил ловко на руки, подкинул, крутанул в воздухе — Роб только пискнул, — и потрепал по голове — вот и всё, что с того помнится; нянька Кет, до того иначе как «дитя любви» Роба не называвшая, сказала, что это господин Хауэр Луччи зашёл поглядеть на найдёныша перед отставкой, до отъезда домой на материк. Может, только Джабуре можно было бы рассказать, что тревожит, кабы была потребность.

Джабура бесит своей вечной громкостью, тупыми подколами, плохими манерами и раздражающей привычкой занимать в пространстве неприлично много места — при его-то жилистости, — но на него, в общем-то, можно положиться: он всегда поможет с заданием по учёбе, если не волочится за очередной местной девчонкой из посёлка, приложит мыло к кровоподтёкам, не отберёт конфеты и никогда не выдаст секрета.