Кукушкины дети

А ещё с ним не скучно — старший друг умеет ходить на руках, дружить с собаками и, что самая большая тайна, изредка лазает воровать яйца по курятникам, и вдобавок Роб помнит: в совсем уж раннем детстве, года в четыре, когда какой-то зимой приют толком не обогревался, под боком Джабуры, вечно горячего, как паровозный котёл, было тепло и хорошо. «Это всё потому, что я в морозе вырос, — уверенно и гордо говорит Джабура. — Чем всё вокруг холоднее, тем человек горячее. Так всегда!»

— Ты давай расти и ко мне тоже валяй. Будем вместе ловить бандитов.

— Не говори хоп, пока не прыгнул, — скептически смотрит Роб поверх мятого журнала.

— Перепры-ыгну! Фома, блин, неверующий.

— Ты всегда хвастаешься.

— Потому что могу.

— Ага, как же. — Разворот журнала выглядит неинтересно: только старый постер с фотографией французской рыжей певицы, а никакого кроссворда нет.

— Не нуди. Всё у нас сложится. Вон — мы не пойми кто, а теперь нас устроят в госслужбу. — Джабура, не застегнув сумку, бухается на разворошенную кровать и серьёзно сдвигает брови — старый тонкий шрам над левой явственно белеет, врезавшись в кожу. — Кем хочешь, кстати? И где? Честно только!

— Не знаю. Куда пошлют, там и буду порядок наводить.

— Мымра. Кис-кис-кис, проснись, котяра!

— А ты — кусака.

— Всяко лучше!

Повертев в руках какую-то книгу, Джабура бросает её на пол и, развалившись звездой на кровати, широко, уже сонно зевает, сладко и хрустко потягиваясь; Роб оставляет журнал и, не ступая на пол, ловко перелезает на подоконник, поджав ноги, и, подышав на стекло, рисует на нём корявые завитки.

— А где твой голубь, кстати? Сожрал ты его, что ль?

— Улетел, скотина. — Роб испепеляюще косится через плечо. — Это четвёртый. Я его кормил, лапку ему лечил, а он…

— Ничего. — Джабура ухмыляется почти сочувственно, без тени насмешки. — Найдёшь своего когда-то.

Роб чешет ухо и передумывает сердиться.

— Джабура.

— М?

— Как думаешь, что нас вообще ждёт? Не если мечтать, а так.

— Ну, работа там, любовь, женщины, зарплата, — Джабура неопределённо крутит пальцами, — всякие дела. Жизнь.

— Это понятно. А конкретно, вот как считаешь? — Мальчишка, прижавшись тёплой щекой к стеклу, смотрит, как в темнеющем безоблачном небе над туманным горным хребтом вдали — красной звёздочкой — мерцает аварийными фонарями самолёт.

— Не знаю. — Глаза у Джабуры задумчивые, тёмные и влажные. — Никто не знает.

На нарисованном от руки стенном календаре скоро начнётся отсчёт на июль.

Перерождение

— Хаттори, — с сиплой надеждой зовёт Луччи, царапая ногтями шерстяное покрывало и не поднимая головы: каждое резкое движение отдаётся болью и тягостью в искалеченной, туго перевязанной, плохо срастающейся спине. — Гули-гули, мой хороший… Сволочь белая…

По комнате гуляет свежий прохладный ветер — неделю назад пришла протрезвевшая после спячки весна, но темнеет рано, и, кажется, уже скоро наступит вечер; смотреть на часы не хочется, и Луччи до физической невыносимости кажется — снова, снова, заново, — что всё время слилось в единый однообразный поток, а он сам потерялся — так, что весь мир вокруг слился воедино, превратившись в боль и полумрак.

Вспоминается: голубь — седьмой по счёту, осенью подобранный, такой же белый и непокорный, как прежние, на каждого одно и то же имя, похожее на взмах крыльев, — улетел утром.

Не вернулся.

Дикий голубь — птица вольная. Будто на что-то ещё можно было надеяться.

Луччи, уткнувшись лбом в свернутое покрывало, съёживается и кусает себя за смуглое запястье — крепко и старательно, чтобы заглушить ставшее постоянным нытьё в кое-как заживающих под повязками и мазями лопатках — наверное, когда спина окончательно срастётся и швы снимут, он больше никогда не будет спать на животе, — а мысли о дрянной птице ушли подальше.

И чтоб заглохло в голове позавчера сказанное, когда пришёл кривой и всегда ехидный Бергман, глава третьего отдела. Бергман, который взял угрюмого смуглого сироту-подростка в подработку, сплёвывая колкости, Бергман, который после удачного расследования налил стопку ужасной на вкус финской водки, Бергман, который на руках притащил его, изломанного и в крови, прямо в реанимацию. Бергман, глаза которого уже не смеялись.

— Не стоит тебе рваться в агенты на постоянную работу, мелочь. Иди в помощники при штабе, пользы будет больше.

— Сэр, я умею драться, я хочу стать полевым агентом, правда, — Луччи безуспешно пытается подняться на локтях, — очень хочу, — снова больно, как будто изнутри дерут и рвут, и выть хочется. — Какой от меня будет толк при штабной работе? Я даже пишу с ошибками.

Бергман отмахивается.

— Идиот! Посмотри, на кого ты теперь похож, Роб! У тебя задет спинной нерв и сломаны рёбра.